Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 1 - Селина Катрин Страница 55

И всё же не двигался дальше.

Медленно, мучительно, он скользил губами по моей шее, по ключице, останавливаясь на груди и снова возвращаясь к моему рту, будто задавшись целью попробовать на вкус каждую клеточку моего тела.

И мне хотелось убить его.

За это самодовольство. За контроль. За игру в провокацию, когда во мне уже горела тысяча солнц. Я же ведь пришла к нему обнажённой! Что ещё надо?!

— Ты издеваешься, да? — выдохнула я сквозь дрожь желания и бешенство.

Моя собственная влага стекала по внутренней стороне бёдер.

Кассиан не ответил. Лишь усмехнулся. Его ладонь сжалась на моей талии чуть сильнее. Он скользнул к уху и хрипло прошептал:

— Разве я не делаю всё именно так, как тебе нравится?

Проклятый цварг! Он дразнил!!!

Ну конечно же мне нравилось! Но мне отчаянно требовалось больше. Сейчас. Мне нужен он внутри. Глубоко. Без пощады.

Я провела ногтями по его спине, впилась с силой, способной оставить шрамы, и прорычала в его губы:

— Инспектор Монфлёр, достаточно прелюдий, ещё секунда промедления — я вспомню, где мой скальпель, и начну с ампутации вашего члена.

Он откинул голову, обнажая острый кадык, хохотнул, а в следующий миг — вошёл. Нежданно, жадно, глубоко, словно хотел дотянуться не до тела — до души.

Меня вывернуло изнутри.

Ось мира сместилась.

***Кассиан Монфлёр

Я обхватываю её талию — и всё. Никакой силы воли не хватает, чтобы прекратить её трогать, трогать и трогать…  Крышу сносит от одного факта: эта женщина пришла ко мне сама. Добровольно. Эта дикая кошка. Эта хищница изнанки Тур-Рина.

Пальцы сами собой гладят гладкую кожу, а под подушечками вздрагивает мягкий тёплый живот. Внутри всё закручивается в плотный энергетический узел — будто кто-то сжал сверхновую в кулак и сунул мне под рёбра. Роскошные тугие бёдра обхватывают меня крепче, но я лишь получаю изощрённое садомазохистское удовольствие, оттягивая момент слияния. Я исследую это совершенное тело. Выступающий рельеф рёбер. Трепетные руки. Тяжёлую грудь — полную, высокую, созданную, чтобы сбивать рассудок одним прикосновением.

Ни грамма искусственности.

Всё — настоящее.

Не импланты, не пластика, не дизайнерская биоткань. Кто бы мог подумать? Эстери Фокс, хозяйка сети подпольных клиник, Кровавая Тери, ледяная и надменная королева изнанки — настоящая! Это тело женщины, которое можно было бы изучать часами и всё равно не надышаться. У меня было много женщин. Секс всегда для меня был чем-то вроде терапевтического сброса: снять стресс, разрядиться, не перегореть. Подключиться ровно настолько, насколько позволяет статус и природа цварга.

С Фокс мне не хотелось отключаться.

Я хотел тонуть в ней.

Наслаждаться каждым её стоном, каждым вдохом, каждым «ах».

Собственный хребет ломило от напряжения, будто я не мужчина, а перегретый провод, по которому идёт ток с перегрузкой. Пах скрутило спазмом желания. Я на грани — но держусь, потому что в фиалковых глазах читается то же самое: бешеное, горящее, запретное «да», которое хочется урвать зубами.

Я чувствовал себя долбаным наркоманом, который впервые попробовал самый чистый, самый крепкий кайф. Как сумасшедший я проверял языком по ключице и ниже: где на вкус та точка, от которой сводит резонаторы от блаженства? И в тот момент, когда мне почудилось, будто я разгадал Фокс и смог приручить дикую кошку, эльтонийка выгнулась дугой, обожгла спину ногтями и заявила:

— Инспектор Монфлёр, достаточно прелюдий, ещё секунда промедления — я вспомню, где мой скальпель, и начну с ампутации вашего члена.

Стерва!

Я пытался сделать мягче, оттянуть, согреть, но этот грёбаный голос, сорванный на полустоне, врезался в мои резонаторы сильнее, чем любой крик. Одна фраза — и я перестал быть Монфлёром, уважаемым сенатором и опытным политиком. Я стал зверем, которому в кровь впрыснули нечто смертельное.

Эстери.

Невозможная. Желанная до судорог.

Шварх подери, эта женщина была безумием, эрозией, взрывом сверхновой под рёбра!

Я не просто хотел её — я голодал по ней! По ощущениям — всю жизнь. С каждым словом, с каждым взглядом, с каждым напоминанием о её бесподобном теле, восхитительном запахе и сводящим с ума голосе ток пробегал по моей коже.

Я соединил наши тела. Не вошёл — врезался.

Резко. Сильно. До упора.

Без слов. Без пафоса.

Просто взял её, как правду, которую больше нельзя отрицать. Это был вердикт, который принимают единогласно, даже если промолчали. Она задохнулась. Я застонал. И в эту секунду понял, что умер бы, если бы всё это оказалось очередной извращённой игрой и эта фиалковоглазая ведьма оттолкнула меня.

Но она приняла.

Целиком. До дна. До сердца. До сути.

Я вошёл в неё — и взорвался. Жар, рваное дыхание, потемневший взгляд, открытые в немом крике совершенные губы. Я вжался в неё бедрами, стиснул зубы, когда острые ноготки царапнули местечко у основания хвоста, и затем женские руки сжались на моих лопатках. Всё. Предел. Проклятые резонаторы взвыли, как подбитый флаер. Фокс выгнулась под моими ладонями, будто её ударило электричеством от генератора.

И я понял.

Она такая же. Всё это время она была такая же жаждущая и такая же треснувшая изнутри. Я услышал, как она жадно втянула воздух ноздрями, сглотнула и выдохнула не стон, не выдох страсти, похожий на злой рык:

— Наконец-то!

Меня накрыло волной — не оргазма. Жажды.

Дикой. Неутолимой.

Как будто всё, что было до этого, — прелюдия к войне.

Внутри она оказалась тугой, тёплой и дерзкой. Её тело дралось со мной, но я не отступал. Начал двигаться в ней, как по минному полю — аккуратно, точно, жёстко, с нажимом, зная заранее: ошибка — и мы оба взорвёмся ещё раз.

Наши хвосты развязывались и снова связывались в узлы. Фокс цеплялась за меня ногтями, царапала спину, вырывала клочья воздуха из лёгких.

Словно хотела оставить следы.

Словно понимала, что если не оставить — забудется.

Но я не собирался забывать. Я знал — если сейчас соскользну в этот омут до конца, назад пути уже не будет. И пусть.

Чёрт с ним, с Цваргом.

Чёрт с сенатом.

Чёрт с моей карьерой.

Сейчас я был не сенатором. Не мужчиной. Не даже цваргом.

Я был её силой. Жаждой. Импульсом. Ответом на её злость. Реакцией на её боль. Я просто принадлежал этой невозможной эльтонийке с гривой цвета пылающего заката, которая не менее неистово пылала в моих руках.

Впервые в жизни я осознал, как же был бесконечно наивен, когда считал, что