Сюрприз в сугробе. Замуж за Морозко - Ника Мур Страница 5

Настя медленно выпрямилась, глядя на меня как на говорящую щуку, которая вдруг начала цитировать Трудовой кодекс.

— Возьми… — начала я и осеклась.

Взгляд упал на её тонкие руки, красные от мороза и тяжелой работы. Кожа обветренная, костяшки побелели. Если она сейчас потащит этот сундук, у неё позвоночник в трусы ссыплется. А мне нужны здоровые работники. Больничные листы в этом веке не оплачиваются, а ДМС у Морозко не предусмотрено.

— Нет, сама не бери, пупок развяжется, — поправила я себя. — Мужиков зови. Вон, соседи за забором уши греют. Пусть сундук в избу тащат. И скажи им — осторожно! Если хоть одну зазубрину на отделке поставят или, не дай бог, уронят — депремирую всех до седьмого колена. Прокляну так, что у них куры нестись перестанут, а коровы начнут молоко с уксусом давать. Поняла?

Настя подняла на меня взгляд. Удивление на её лице начало медленно, словно ледоход по весне, вытеснять ужас. Марфуша, которая заботится о чужом здоровье? Марфуша, которая говорит сложными предложениями без мата и угроз физической расправы? Это был системный сбой. В её голубых глазах читалось: «Error 404: Evil Sister not found».

— Чего встала? — Маманя опомнилась первой. Её материнский инстинкт подсказывал: если дитятко командует, значит, так надо. Она немедленно включила режим «верного зама». — Слышала, чего Прынцесса сказала? А ну бегом за кузнецом Микулой и сыновьями его! Живо! Одна нога здесь, другая там!

Настенька сорвалась с места, едва не запутавшись в собственных стоптанных валенках, и помчалась к калитке, на ходу подбирая шаль.

Я же перевела тяжелый взгляд на свиней. Турбина уже догрызла верхнюю перекладину и теперь примерялась к петлям. Две другие свиньи — одна пятнистая, другая совершенно белая, с наглыми голубыми глазами — рыли снег у крыльца, пытаясь откопать прошлогоднюю траву.

— Так, а эти биологические активы куда? — я указала рукавицей на хрюкающую тройку. — Есть у нас парковочное место? Хлев, загон, крытое складское помещение?

— Так в сарай их, радость моя! — Маманя засуетилась вокруг меня, стряхивая несуществующие пылинки с моего плеча и пытаясь одновременно заглянуть в замочную скважину сундука. — Ох, и кабаны! Жирные! Сала-то сколько будет… Смалец натопим, колбас накрутим! На три зимы хватит!

Свиньи, словно поняв намек на их гастрономическое будущее, хором издали такой грозный, низкочастотный рык, что с крыши сарая съехала шапка снега, а Маманя резво отпрыгнула к колодцу, перекрестившись. Из ноздрей Турбины вылетело облачко синеватых искр, и она посмотрела на мою мать взглядом, в котором читалось: «Сама ты колбаса, старая».

— Не советую, — заметила я сухо, выплевывая очередную скорлупку от ореха (рука снова сама потянулась в карман, проклятый рефлекс Марфушиного тела). — Это спецтехника от Морозко. У них, похоже, встроенная защита от несанкционированного забоя. И характер скверный. Загони их в сарай, но аккуратно. И дай чего-нибудь пожевать. Только не калитку. Калитку я сама спишу по акту ветхости, когда новый забор ставить будем.

— Новый забор? — Маманя моргнула. — Да на какие шиши, доченька? Мы ж последние медяки на твои румяна потратили… Да на петушков сахарных…

— Румяна? Что Вы потратили? Из свеклы мои румяна-грозно шикнула я на маманю

— На сундук смотри, — я кивнула на ледяной ящик, который переливался на солнце, как огромный бриллиант. — Там наш стартап капитал. Надеюсь.

Через десять минут во дворе было не протолкнуться. Пришел кузнец Микула — огромный, бородатый мужик, похожий на медведя, которого разбудили раньше марта. С ним были два сына, такие же угрюмые и плечистые. От них пахло железом, махоркой и той особой деревенской безысходностью, которая бывает у людей, работающих за еду и идею.

Они косились на свиней с опаской (Турбина щелкнула зубами в сторону младшего сына, и тот побледнел), на мой «боевой раскрас» — с недоумением, а на сундук — с благоговейным трепетом. Сундук, кстати, начал вести себя странно: от него исходил ощутимый холод, и снег вокруг него не таял, а наоборот, покрывался ледяной коркой.

— Ну, взяли! — скомандовал Микула, плюнув на широкие ладони и ухватившись за кованые ручки. — Эх, раз! Тяжелый, зараза! Словно камней накидали или мертвеца свинцом залили.

— Типун тебе на язык, ирод! — взвизгнула Маманя, бегая вокруг них кругами, как курица-наседка. — Золото там, золото червонное! Осторожней! Углы не оббейте! Посуду не поколотите! Жемчуга не рассыпьте!

Я наблюдала за процессом, прислонившись спиной к дверному косяку. Пока мужики пыхтели, я успела провести беглый аудит фасада.

М-да. При ближайшем рассмотрении дом выглядел еще печальнее. Нижние венцы подгнили — грибок, сразу видно. Наличники облезли, краска шелушилась, как кожа после жесткого пилинга. Ступеньки крыльца скрипели на разные лады, исполняя похоронный марш при каждом шаге грузчиков. Окно на чердаке забито фанерой — теплопотери колоссальные.

«Объект категории „С минус“», — вынесла безжалостный вердикт моя внутренняя Мария Викторовна. — «Аварийное состояние. Требует капитальных вложений, утепления фасада и замены кровельного покрытия. Но фундамент вроде крепкий, из бутового камня, и расположение неплохое — на возвышенности. Потенциал для роста есть, если руки приложить. И голову».

— Заноси! — скомандовал кузнец.

Процессия с кряхтением втиснулась в сени, едва не снеся косяк сундуком. Маманя пищала, Настя держала дверь, а я шагнула следом, переступая порог своей новой жизни.

Внутри избы было еще хуже, чем снаружи.

Первое, что ударило в нос — это запах. О, этот неповторимый букет «традиционного быта», который в моем мире выветривали бы неделю с открытыми окнами. Смесь вековой пыли, пригоревшей каши, кислой капусты, немытых тел и мокрой шерсти. Если бы депрессия имела запах, она пахла бы именно так.

Освещение — на уровне винного погреба в безлунную ночь. Крошечные оконца, затянутые бычьим пузырем (или очень грязным стеклом? Надо проверить), почти не пропускали света. Единственным источником яркости была печь, но она немилосердно коптила, создавая под потолком черное облако. Тени плясали по закопченным стенам, и в углах, казалось, шевелилось что-то, имеющее много лапок и недружелюбные намерения.

— Ставьте сюда, посреди горницы! — командовала Маманя, смахивая тряпкой крошки со стола прямо на пол. — Вот так, батюшки, красота-то какая! Сияет! Как алтарь!

Мужики с грохотом опустили сундук. Пол жалобно стонал, доски прогнулись, но выдержали. От удара с полки упал глиняный горшок и разбился вдребезги.

— К счастью! — радостно крикнула Маманя, хлопнув в ладоши.

— К убыткам, — мрачно поправила я, снимая тяжелый тулуп и бросая его на лавку. — Минус одна единица посуды.

Я осталась в душегрее и трех юбках. Стало легче дышать, но ощущение грязи вокруг давило на психику. Я провела пальцем по краю стола. На пальце