Маяк - Татьяна Андреева Страница 5

— Изабел спит, не переживай. Я уложил её на тахте.

Волнение слегка ослабило удавку на шее девушки, однако настроение отца тревожило её. Ей было больно наблюдать, как он из крепкого ещё мужчины за один вечер превратился в старика. Плечи его поникли, голова свесилась на грудь, оплывшим стал подбородок.

Той ночью Элиз не могла уснуть и решила не ложиться вовсе. Из опасений, что Изабел может что-то понадобиться, она следила за её состоянием из кресла, где накануне в неравной схватке с кариесом потерял зуб господин Аднот.

Когда сквозь черту пробились первые лучи Ока, заря поцеловала небо, и оно, розовея от смущения, перестало плакать. Веки госпожи Боне затрепетали. Затуманенный со сна взгляд блуждал по стенам, словно женщина не понимала, где находится, пока не заметила фигурку лекарской дочки.

— Не стоило тебе беспокоиться…

Фразу прервал судорожный глоток. Элли приблизилась к Изабел, приподняла ей голову, и в раскалённое горло полился прохладный укрепляющий элексир. Изабел откинулась на подушки, тяжело дыша. Смахнула капельки с губ.

— Господин Итен разрешил побыть здесь, пока не оправлюсь, — она горько усмехнулась. — Не хотел, чтобы я ковыляла от вас у всех на виду. Ты осуждаешь меня, Элли? А могла бы!

Элиз накрыла её руку своей ладонью. Кто ведает, как повернётся жизнь, и не окажется ли завтра тот, кто судит сегодня, в той же шкуре? Хотя вряд ли что-то похожее приключится с ней самой. Никто не воспринимал всерьёз «чудачку Итен». Вспомнив прозвище, которым наградили местные, она улыбнулась.

— Всё так запутанно, внутри — пустота… Множество ночей прошло в слезах по мужу, а сколько их ещё впереди?.. Но я благодарна господину Итену и тебе, Элли, за доброту и хочу подарить кое-что ценное.

Изабел завела руки за голову, сняла с шеи тонкую цепочку с сияющей бусиной посередине. Элли открыла рот, желая возразить, но швея перехватила её руку, вжала в ладонь украшение и загнула ей пальцы в кулак так, как бутон складывает лепестки, когда засыпает.

— Это от души, не обижай меня отказом!

Набранный для спора воздух медленно покинул лёгкие Элиз. Плечи опустились, тело обмякло. Глаза подёрнулись влагой. Она прижала кулачок с подарком к груди.

— Леон был хорошим мастером, умел многое: от садового инвентаря до оружия. Даже в свободные от заказов часы не откладывал молот, а излишек возил в столицу на ярмарку. В Криоте мало кому нужны кинжалы и кубки, во Фростфорте же охотников до них хватает. Однажды, когда торговля особенно задалась, он заглянул в лавку с драгоценностями и купил этот кулон. Фригонский хрусталь дороже золота, прочнее стали. Ювелир сказал, будто минерал к тому же приносит удачу, освещает любимым путь. Леон предложил его мне вместе со своим сердцем. Надеялся, что приму. Я и приняла. Верное решение… — она помолчала, мысленно возвратившись в счастливые времена, и добавила: — Мне не нужны вещи, чтобы помнить его. Пусть эта подвеска поможет тебе, когда будет трудно.

Элли разжала пальцы и вгляделась в сияющий шарик. Она будет его беречь, и тогда, может быть, в её жизни тоже появится кто-то сильный, добрый и щедрый.

Изабел покинула их дом ясной ночью. Ежевичное полотно уже очистилось от облаков. Окрестности освещали рассыпанные поверху блёстки. А среди всего этого великолепия восседала на своём небесном троне богиня Вечерней звезды Астера. Эвер указал на светило, когда Изабел скрылась за поворотом:

— Знаешь, почему боги не любят лекарей, дочка? Они насылают болезнь для испытания, а что делаем мы, а? Лечим вопреки их воле! Когда-нибудь они накажут меня за преступление против них, попомни мои слова, Элли.

Что ж, он оказался прав.

Глава 3. Наказание

День начался обыкновенно — с питательного завтрака для отца, на приготовление которого Элиз израсходовала последние запасы молока и яиц. Выход из ситуации имелся лишь один — отправиться за провизией на рыночную площадь. Она не хотела идти, потому что Эвер после случая с госпожой Боне был сам не свой. Отец же от сомнений её отмахнулся — мол, что ему, старому криотцу, коротающему век на северном ветру, сделается? Отбивался он и тогда, когда Элли бросилась ему на шею, чтобы на прощание поцеловать.

С Изабел они платы не взяли. Денег, оставшихся от других пациентов, хватило бы на что-то одно: молочные продукты или мясо. Выбор был очевиден, однако у мясника девушку ждал приятный сюрприз — свежие, нарубленные на рассвете, кости, с алой мякотью на белых боках, такие, из которых хороши и суп, и рагу, и за которые просят немного.

На выходе из лавки она столкнулась с господином Аднотом. Несмотря на чуть припухшую челюсть, вид тот имел умиротворённый, ведь, пройдя через муки зубные, осознал: человек может и должен быть счастлив только от того, что нигде ничего не болит.

Пекарь велел Элиз подождать, пока не закупит фарш для пирогов, а затем провёл к своей вывеске, и сумка её потяжелела ровно на пару ржаных краюх, щедро посыпанных ароматным тмином.

Остаток утра Элли провела на другом конце селенья. Она умудрилась задремать на кухне у женщины, что держала корову, после кружки парного и под сплетни о нравах, местных и столичных, об угасающей королевской династии, о бесконечной войне.

Люди полагают, будто почувствуют, если с близкими случится беда. Отказываются верить, что несчастья происходят вдруг: пока заваривается чай, ведётся беседа, листается книга... Элли прожила на редкость удачное начало дня и весело шагала по узким улочкам Криота, ни о чём не беспокоясь. Тем сильнее был её ужас, когда она обнаружила Эвера лежащим под письменным столом. Тем горше было понимание, что помочь ему мог… лишь он сам, а значит — никто. Он переживал о здоровье других и забывал о своём. Редко гулял, мало спал. Вот и подвело его большое, доброе сердце.

«Отец!» — губы Элли шевельнулись, когда могилу засыпали землёй.

— Отец, отец, отец… — шелестели, раскачиваясь на ветру, деревья.

Осенью дни в Криоте редко бывали ясными, но в последнее время тучи обходили селенье стороной. Куда-то запропастились вечные сквозняки, и мир наполнялся радостной суетой в стремлении напитаться теплом перед грядущей зимой. А дом Итенов будто погрузился в сон. В приёмном покое больше не звякал инструмент, на кухне не булькали отвары, в прихожей не топтались больные, даже пыль и та зависла в наполняющем комнаты свете Ока.

Резкий стук в дверь в этом царстве дрёмы казался почти что кощунством. Элли отворила, не спросив, кто. Ей было бы наплевать, стой на пороге хоть король. Но