Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки - Виктория Богачева Страница 5

Ох! Кто бы мог подумать, что несколько простых строчек окажутся для меня такой непосильной задачей! Я даже вспотела, пока накарябала хоть что-то мало-мальски приличное и понятное. Истратила полтора листа бумаги, а ведь она не могла быть дешевой.

Придется тренировать чистописание, а фактически учиться заново. Может, раздобыть прописи для детей? Буду обводить буковки...

Застав меня в кабинете, вернувшаяся Глафира приросла к порогу и всплеснула руками.

— Мать честная! Барыня, миленькая, ни разочка с похорон сюда вы ведь не заходили...

Господи, ну Вера и дуреха!

Но я тут же себя одернула. Не суди человека, пока не походишь день в его обуви.

Так что слабо улыбнулась Глафире и пожала плечами.

— Все, Глаша. Пора мне просыпаться, жить дальше.

Женщина, кажется, была уже в предобморочном состоянии. Выглядела она так, словно вот-вот упадет на колени, так что пришлось мне спешно подняться и увести ее из кабинета.

Значит, Вера ни разу сюда не заходила, и все должно быть так, как в день смерти ее мужа. Очень, очень полезно. Обязательно вернусь и устрою хороший обыск!

— Вот, Глаша, передай мальчику записку, скажи, чтобы дождался ответа. Я все внутри подробно изложила для господина Мейера.

— Непременно-непременно, барыня, — закивала она.

Наверное, действительно очень обрадовалась, когда я сказала, что пора просыпаться и жить дальше. Даже воображать не хочу, что здесь было при Вере...

Стоило подумать об этом, как в голове что-то щелкнуло, словно переключатель, и я застыла посреди коридора с растерянным, изумленным лицом.

Если... если предположить, что я оказалась здесь, когда умерла в своем мире, то...

То выходило, что Вера умерла в этом?..

Сама?.. Или кто-то помог.

Внезапно впервые за все утро мне стало не просто страшно, а по-настоящему жутко. Показалось, что я не могу дышать, и потому я поднесла ладонь к горлу, потянула воротник платья, принялась растирать шею. Чтобы сохранить равновесие, оперлась рукой на стену и привалилась к ней плечом, потому что ноги не держали.

И как раз в тот самый момент радостная Глафира прокричала откуда-то из глубины коридора.

— Верочка Дмитриевна! Степан Михайлович приехали-с!

Вот и женишок. Легок на помине.

Глава 6

Я ожидала увидеть кого-то вроде полицмейстера. Человека за сорок, лысеющего, с брюшком, с каким-нибудь изъяном. И как же сильно я удивилась, выйдя в коридор и встретившись взглядами с высоким, плотно сбитым мужчиной лет тридцати, безукоризненно выбритым, со светлыми напомаженными волосами, уложенными в элегантную прическу.

— Веруша, — улыбнулся он, и мне показалось, посреди глубокого океана я заглянула в пасть акуле. — Не смог сдержаться, прибыл пораньше. Вы же простите меня?

И снова улыбнулся. А меня словно ледяной водой из проруби окатило.

— К-конечно, — совсем непритворно заикнулась, мучительно раздумывая, как мне к нему обращаться. — Проходите, Степан Михайлович, я вам всегда рада. Вы же знаете.

Он едва заметно дернул губами

Вот, значит, как. Он невесту называет Верушей, а она его по имени-отчеству. Судя по отсутствию возражений с его стороны.

Глафира засуетилась, обхаживая гостя, а я мысленно сделала очередную пометку: выяснить, кто еще из прислуги живет в квартире. Соня, которую костерила Глаша за отсутствие пирожков, была, вероятно, кухаркой. Есть ли кроме нее? И какие еще родственники остались у Веры. Да и у муженька.

Направляясь в сопровождении жениха в гостиную, я все пыталась понять, мог ли этот Степан иметь к смерти Веры какое-либо отношение? Казалось бы, глупо убивать невесту. Но я же не знала, что произошло накануне. Может, они поссорились? Вера взбрыкнула, наговорила гадостей, отказалась замуж выходить? Но в таком случае, зачем бы он явился нынче? Да еще и делал вид, словно ничего не случилось?..

Я уже не знала, болела ли голова от вопросов или от похмелья.

Но это хороший вопрос, зачем Степан Михайлович пришел. Квартира Веры мало подходила для нежных свиданий, на меня царившие вокруг упадок и уныние действовали удручающе.

Едва мы вошли в гостиную, властным жестом мужчина велел Глафире уйти. Я даже не успела ее окликнуть, я-то хотела ее оставить, чтобы не находиться с женихом наедине. Дверь еще не закрылась за Глашей, а Степан повернулся ко мне и вытащил из внутреннего кармана сюртука сложенный лист.

— Вот, Вера, прошение мое удовлетворили.

Я не спешила протягивать руку, задержалась взглядом на его одежде. Глафира сказала, что он был купцом, но выглядел как заправский денди и носил добротный, элегантный костюм: сюртук, жилет, белоснежную рубашку и шейный платок. Степан прибыл в перчатках, и только трости не хватало для завершения образа.

— Ну? — поторопил он меня, и в голосе прорезались недовольные, грубые нотки.

Я забрала лист у него из рук и принялась читать.

— Ты не рада? — еще более недовольно спросил Степан, и мне захотелось на него шикнуть, чтобы не мешал читать.

Я скользила взглядом по мудреным, запутанным строчкам. Прошение, о котором говорил жених, являлось прошением о браке с Верой Дмитриевной Щербаковой. И именно оно и было удовлетворено.

— Мы можем пожениться уже завтра, — сказал Степан.

Он упрекал Веру, но и сам не звучал одуревшим от счастья женихом.

— Так скоро?.. — тихо выдохнула я.

— Что значит «так скоро»?

Мужчина стремительно переместился ближе ко мне на несколько шагов. У него была такая неприятная, давящая аура, что захотелось попятиться и втянуть голову в плечи. Лишь огромным усилием воли я заставила себя остаться на месте.

— Сорок положенных дней траура истекли, к чему еще тянуть? Теперь даже духовники ни в чем нас не упрекнут, — голос Степана прозвучал прямо над моей головой.

Я вскинула взгляд: он смотрел, прищурившись, как на букашку. Снисходительно — ласково, но так, словно без раздумий прихлопнул бы тапкой надоевшее насекомое.

Наверное, молчание ему не понравилось, потому как лицо мужчины потемнело, и сильными пальцами он до боли сжал мой локоть, дернув на себя — так, что я едва не упала ему на грудь.

— Или ты забыла наши договоренности, дорогая? Решила покрутить хвостом? И не надейся, что получится! Выйдешь за меня как миленькая, и точка.

Он склонился, приблизил свое лицо к моему. Его глаза пылали каким-то дикой, безудержной злобой.

— Отпустите меня. Останутся синяки, — потребовала я,