Пышка для Дракона: Отпустите меня, Генерал! - Алекса Рид Страница 44

Рихард медленно опустил салфетку на стол. Его лицо снова стало непроницаемой маской, но в глазах бушевала знакомая, сдерживаемая буря.

— Кажется, — произнёс он ледяным тоном, — нам есть что обсудить. И многое стало гораздо яснее.

Глава 33

«Ну что, сестренка…»

После обеда я снова поднялась в спальню матери. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь плотные портьеры, не смог разогнать запах болезни. Мать бодрствовала, прислонившись к подушкам. При моём появлении она жестом отпустила сиделку.

— Закрой дверь, тут очень холодно — прошептала она.

Я сделала, как просили. В комнате стало тихо, слышалось лишь её тяжёлое, слегка свистящее дыхание.

— Ты выглядишь лучше, — сказала я, потому что нужно было что-то сказать. Я стояла у кровати, не решаясь сесть.

— Ложь, — она слабо улыбнулась.

— Но спасибо. Я… я рада, что ты здесь, по-настоящему рада. Хотя понимаю, что тебе не хотелось приезжать. Мне жаль, что раньше я не придавала значения твоему отсутствию…

Это была первая искренняя фраза, которую я от неё услышала за много лет. Она прозвучала так неожиданно, что я не нашлась, что ответить.

— Болезнь… она многое проясняет, — продолжила мать, глядя куда-то поверх меня, в прошлое.

— Пересматриваешь всю жизнь. Все ошибки. — Она перевела на меня тяжёлый взгляд.

— Продать собственную дочь… даже ради титула… это непростительно. Я это знаю.

Я почувствовала, как в горле встал ком. От неловкости и неожиданности.

— Но ты должна понять нашу сторону, Элиза, — её голос внезапно окреп, в нём зазвучали старые, властные нотки.

— Мы стояли на краю пропасти. Полное разорение, позор, потеря всего. Твой брак с Крешенци был спасательным кругом. Не только для нас. Для десятков людей, которые от нас зависели. Для нашего имени, которое должно было продолжиться. Ты была нашей жертвой.

«Жертва». Слово повисло в воздухе, тяжёлое и отвратительное.

— Я принесла, — хрипло сказала я. — Три года. Этого достаточно. Больше я не намерена быть чьей-то жертвой.

Мать закрыла глаза, будто от боли.

— И что теперь? Развод? Скандал? Генерал-плебей, каким бы героем он ни был, не вернёт нам титул, если Энзо рассердится. Ты думала об этом? О том, что твоя свобода может стоить нам последнего, что у нас есть?

Я думала. Но сейчас, глядя на её иссохшее лицо, эти мысли казались мне чудовищно несправедливыми.

— Он не отзовёт титул. Есть… договорённости, — неуверенно сказала я.

Она замолчала, выбившись из сил. Потом прошептала уже без всякой силы, почти шёпотом:

— Я умираю, Элиза. По-настоящему. И я умру спокойнее, зная, что ты под защитой. Но также зная, что твоя семья, твоя кровь — в безопасности. Подумай об этом. Не только о себе.

Она отвернулась к стене, закончив разговор. Я стояла ещё минуту, чувствуя, как на меня давят стены этой комнаты, этот запах, эти слова. Она действительно была больна. И её манипуляции от этого не становились менее отвратительными.

спустя какое-то время отец попросил меня зайти в его кабинет. Рихард хотел пойти со мной, но я покачала головой. Это был мой разговор.

Кабинет отца был его крепостью, тёмное дерево, книги по геральдике и праву, портреты суровых предков на стенах. Он стоял у камина, в котором, несмотря на дневной свет, пылали дрова.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь.

Я села в кресло напротив его массивного стола.

— Твоя мать говорила с тобой? — спросил он.

— Говорила.

— И? — он наконец повернулся. Его лицо было усталым и жёстким.

— Ты понимаешь всю серьёзность положения?

— Понимаю, что вы продали меня, а теперь хотите, чтобы я продолжала платить по вашим счетам, — сказала я прямо. Внутри всё дрожало, но голос не подвёл.

Отец побледнел от гнева.

— Это не плата по счетам! Это долг! Долг перед семьёй, перед именем, которое ты носишь! Мы дали тебе всё! Образование, положение…

— Чтобы обменять его на титул и деньги Энзо, — перебила я.

— Вы не дали мне выбора. Вы даже не спросили.

— Выбора? — он горько рассмеялся.

— У тебя никогда не было выбора, девочка. Ты родилась аристократкой. Это значит, что твоя жизнь, твой брак, твоё тело — всё принадлежит семье. Это закон нашего круга. Закон, который ты сейчас пытаешься сломать ради какого-то… солдата.

— Он больше, чем солдат. И он относится ко мне как к человеку. Он уважает меня и мой выбор. Иногда приобретённая семья всё-же лучше…

— Он не наш! — отец ударил кулаком по каминной полке. Звякнули какие-то безделушки.

— Он из другого мира. Он играет по другим правилам. И когда ему надоест твоя драконья метка и твоё мятущееся сердце, он уйдёт. А ты останешься ни с чем. Ни мужа, ни титула, ни семьи. Одна. Ты этого хочешь?

Его слова били по больным местам, по тем самым страхам, что иногда просыпались во мне глубокой ночью.

— Я уже была одна, отец. В том браке. И это было хуже, чем одиночество. Это была тюрьма. А что касается семьи… — я встала, глядя ему прямо в глаза,

— вы перестали быть моей семьёй в тот день, когда подписали контракт, не глядя мне в лицо. Вы сами это сделали.

Он смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Не раскаяние. Скорее, осознание полного провала, краха всех расчётов.

— Значит, ты не отступишь, — произнёс он глухо. — Даже ради умирающей матери. Даже ради нас.

— Я отступила на три года. Больше не буду. А вы… вы всегда найдёте выход, отец. Вы же мастера интриг. Может, найдёте другую наивную девочку для своих сделок. Или, — я сделала паузу, — может, уже нашли другой способ удержать титул. Более… прямой.

Я не планировала говорить этого. Слова сорвались сами. Отец замер. Его взгляд стал острым, как лезвие.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего. Просто мысли вслух. После того, что случилось с Энзо, многие вещи начинают выглядеть иначе.

Мы мерялись взглядами ещё несколько секунд. Потом он отвернулся к огню.

— Уходи, Элиза. Ты сделала свой выбор. Неси его последствия. И не приходи ко мне за помощью, когда этот твой генерал бросит тебя, а весь свет от тебя отвернётся.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как трясутся колени. Но внутри, вопреки всему, была странная, горькая лёгкость. Всё сказано. Мосты сожжены.

Чтобы прийти в себя, я вышла в зимний сад — длинную застеклённую галерею с увядающими в кадках растениями. Здесь было тихо, холодно и пусто. Или почти пусто.

Тони сидел на каменной скамье у фонтана, который не работал зимой, и курил тонкую сигару. Увидев меня, он улыбнулся тем же наглым, беззаботным образом.

— Ну что,