Воротиться нельзя влюбиться! - Ульяна Муратова Страница 42

Но кто мне был виноват? Никто.

Зачёт я так и не сдала, даже не пошла просить о пересдаче. Разумеется, меня отчислили. Разумеется, меня это не волновало. Разумеется, мать не могла не высказаться на эту тему. Высказывалась так, что противопожарные сирены позавидовали бы. Орала долго и со вкусом, думаю, вся многоэтажка теперь была в курсе моего провала.

Трель дверного звонка ненадолго заставила мать замолчать, и она, зло чеканя шаг, рванула в коридор. Распахнула дверь и уставилась на раздражённого соседа по лестничной клетке.

— Слушайте, я понимаю, что дело не моё, но сколько можно орать? — скривился он. — Высшее образование — не гарант ни счастья, ни успеха, ни профессиональной востребованности. У меня вот его нет, работаю штукатуром, получаю хорошие деньги, семью люблю. Ну отчислили Марину вашу, ну не конец света же!

— Да что вы лезете не в своё дело? — прошипела мать.

— Вы это дело сделали моим, потому что орёте, как невменяемая. Время уже девять вечера, а мы детей не можем под ваши крики уложить. Надо же такую глотку лужёную иметь! Вы в рыночные зазывалы не думали податься? — саркастично спросил сосед, но ответа не получил.

Дверь захлопнулась ровно перед его носом, надеюсь, он успел отскочить. Но так или иначе появление незваного заступника сбило основное пламя скандала, и дальше мать говорила уже тише:

— Иди работай, раз даже учиться не в состоянии. Я для тебя всё сделала, всё! А ты только и умеешь, что в телефоне торчать. Даже учёбу не потянула, потому что мозгов нет.

— Интеллект наследуется по материнской линии, — ответила я, не поднимая глаз.

Ох, как это её разъярило!

— Я хотя бы ни у кого на шее не висела, всю жизнь всё сама!

— Да? А бабушка говорила, что когда я родилась, она брала декретный отпуск, чтобы ты могла продолжить учёбу, и содержала нас обеих несколько лет, пока ты на работу не вышла, потому что стипендию тебе не платили. Но это, наверное, не считается. Мам, слушай, я устала от скандалов. Вот честно — устала. Нет у меня на них больше сил. Работу я уже ищу, но попадаются только какие-то мутные схемы, сетевые маркетинги или должности помощника администратора в интим-салоне.

— Так туда и иди, — надменно хмыкнула мать. — Тебе без образования теперь только на панель.

Я прикрыла глаза и глубоко вздохнула. С момента моего возвращения всё шло наперекосяк, и не только у меня. Словно все вокруг сговорились массово трепать друг другу нервы. Люди словно враз забыли, что такое доброта и поддержка, и ставили целью укусить друг друга побольнее.

— Я думаю пойти на курсы при швейной фабрике, видела, что там даже стипендию платят на время обучения, а потом сразу трудоустраивают... Я им вчера написала и резюме отправила. Завтра позвоню, если ответа не придёт.

— У тебя есть месяц на то, чтобы начать платить половину коммуналки и отдавать деньги за продукты, — сказала мама с такой мстительностью, будто я специально не платила коммуналку с рождения, из одной только вредности, и теперь настало время за это страдать.

— Ладно, — согласилась я.

И нет, дело не в том, что мне не хотелось работать. Не хотелось вообще ничего. Ни вставать с постели, ни есть, ни краситься, ни разговаривать с подругами, ни даже мыть голову. Но я кое-как сгребала себя в кучку и заставляла выходить из дома.

А потом свыклась. Говорят, проводили эксперимент: двум обезьянам делали больно, у первой была кнопка, которая прекращала боль, а у второй — нет. Когда у первой убрали кнопку, она сошла с ума, а вторая со временем притерпелась. Может, врут? Зачем кому-то проводить настолько бесчеловечный эксперимент? В любом случае у меня кнопки не было, поэтому я каждое утро с мясом отрывала себя от кровати и шла учиться в цех.

Шить мне нравилось, но не так и не в таких условиях. В цеху было жутко холодно, градусов пятнадцать, если не меньше. Постоянно мёрзли пальцы. Оборудование — старое, но рабочее. Контингент — сомнительный. Из молодёжи только я и ещё одна девчонка, Маша, остальные — взрослые женщины с самыми разными судьбами, подчас тяжёлыми. Чем больше времени мы проводили бок о бок, тем чаще они жаловались на безнадёжность и беспросветность жизни. Даже Маша, которой, казалось бы, не о чем было печалиться, и то периодически впадала в уныние. Но иногда и весело бывало. Особенно когда начинали мужиков обсуждать. Ох уж эти разговоры про бывших. Слушаешь, краснеешь, а оторваться не можешь — интересно же!

Со временем я даже лучше стала понимать свою мать. Раньше она была единственной беспросветно несчастной женщиной в нашей квартире, а теперь нас стало две. Она никогда не рассказывала об отце, и я начала думать, что в её груди зияет такая же огромная дыра, которая так и не затянулась с годами…

Жизнь плавно катилась к весне и постепенно вошла в странную колею. Днём я как-то училась, с кем-то разговаривала, что-то готовила, куда-то ездила, чем-то занималась, а ночью надевала подаренную домовым сорочку и ложилась в постель с одним лишь единственным желанием — хотя бы во сне увидеть Влада. Мучила себя этим, понимала умом, что забыть было бы лучше и проще, но ничего не могла с собой поделать. Засыпала физически и просыпалась эмоционально, бесконечно травя душу несбывшимися разговорами и объятиями.

В снах я обычно просыпалась в незнакомых местах. То на лужайке в лесу, то на берегу моря, то даже в избушке бабы Яги. Неизменным оставалось одно — присутствие рядом Влада.

На этот раз проснулась от бьющего в лицо лучика солнца, озорного и тёплого. Пошевелилась и поняла, что сплю не одна. Спину согревало сильное мужское тело. Я обернулась, увидела знакомые черты и оплела князя обеими руками. Во сне я никогда не стеснялась говорить то, что думала и чувствовала, поэтому уткнулась ему в грудь и прошептала:

— Я так ужасно соскучилась…

Влад обнял меня в ответ. Он словно был свит из металлических канатов — сухощавый, мускулистый и жилистый. Жёсткий на ощупь. Но это и привлекало. Рядом с ним я ощущала себя мягкой, словно наполненной облаками. И моя мягкость обволакивала, окутывала князя теплом и нежностью. Он шумно вздохнул и прижал меня к себе теснее.

Постепенно приходило осознание, что всё слишком реально. И большая трёхспальная кровать с тёмно-синим бархатным балдахином, и просторная отделанная деревом комната, и деревянные рамы окон, и