Три вида удачи - Ким Харрисон Страница 40

Моя хватка сжалась на колючем комке дурной удачи. Он не был инертным. Он ждал.

С тревогой я направилась к лестнице.

— Отлично! — окликнул Бенедикт, совершенно неверно меня поняв. Он улыбался, глядя в телефон. Экран был треснут, как всегда. — Ты готова к обеду? У меня постоянная бронь в «Чомпсе».

— Само собой, — сказала я на ходу, задыхаясь. — Я заберу свои жезлы. А потом поеду домой писать отчёт о находках, который передам в гильдию чистильщиков. А потом, скорее всего, мне придётся съезжать, потому что меня уволят и я не смогу платить ипотеку. И знаешь что? Мне всё равно. Это бомба замедленного действия.

Я подняла колючую штуку между пальцами.

— Даже если она больше никогда не привлечёт тень, один только этот кампус сделает попытки повторить твой процесс достаточными, чтобы улицы захлебнулись этим. Мир не такой, как ты, Бенедикт. Он не разделяет твою страсть к позитивным изменениям, которые требуют дисциплины и ответственности. Люди всегда выбирают более дешёвый и быстрый путь. Если бы это было не так, нам не пришлось бы убирать за ними мусор.

— Ты не можешь уйти, — Бенедикт покраснел от злости. — Я дал тебе эту работу!

— Ты мне ничего не давал, — сказала я, ненавидя то, что он считал работу на себя привилегией, и ненавидя себя за то, что когда-то думала, будто он стал кем-то большим, чем был в школе. — Меня заставил её взять мой начальник. И с меня хватит. Дальше вы сами.

Глава 11

Я была по-настоящему довольна только тогда, когда лил дождь, — протянула в наушниках Ширли Мэнсон, вливая настроение прямо мне в мозг. Музыка идеально совпадала с моим состоянием, и потому было особенно уместно, что телефон пискнул предупреждением и перешёл в режим энергосбережения.

— Сопли тени, — пробормотала я зло, когда музыка оборвалась.

Раздражённая, я выдернула наушники и отодвинула стул глубже в тень кофейного зонта. Между бликами солнца и дневным ветром, задувающим кудри мне в глаза, разглядеть экран ноутбука было непросто, но я сидела снаружи и корпела над письмом об увольнении. Это было не для Бенедикта — он всё понял громко и ясно. Нет, это было для Райана и университетской гильдии чистильщиков, и от этого у меня ныло в груди.

Я могла бы пойти внутрь, где прохладнее, если бы со мной не был Плак. И я могла бы сделать это дома, если бы не избегала любой возможности наткнуться на Эшли. Лёд в кофе растаял, а стол дёргался каждый раз, когда проклятая калифорнийская кукушка на парковке осмеливалась подразнить Плака и пронестись мимо. Короче говоря, день складывался паршиво — и мне срочно нужно было куда-то это деть.

Я оторвалась от выцветшего экрана, злая и вспотевшая, и с завистью посмотрела на парочку через патио: они охлаждали свой кофе вспышкой магии. Один махнул рукой, и дросс скользнул со стола на плитку. Я подумала, что стоит запомнить их лица — однажды я им понадоблюсь.

А потом я ссутулилась, усталая и выгоревшая.

— Брось это, Петра, — сказала я, засовывая ноги глубже под бок Плака. — Оно того не стоит.

Ветер вытащил пряди из моего короткого шнура, и я завязала его снова, перечитывая письмо, уже подписанное и датированное в цифровом виде.

«Не имея возможности выполнять возложенные обязанности… настоящим прошу принять моё увольнение… благодарю за предоставленную возможность… бла-бла-бла…»

И всё же я медлила, сжав пальцы в ладони и не решаясь нажать «отправить».

Могу ли я работать с Бенедиктом и его командой? — подумала я, пытаясь быть честной.

Это гордость заставляет меня уйти? Или злость на то, что Антон был прав, и я сама ставлю себя ниже, потому что не умею творить магию? Есть ли у меня обязанность остаться в надежде сделать что-то неправильное менее опасным? Я перегибаю?

Горячий, пыльный ветер не приносил облегчения, путаясь в волосах, когда я нащупала в кармане шипастый дросс, который прихватила с собой. Но взгляд мой был прикован к отцовским жезлам, надёжно лежавшим в синем тубусе рядом со мной, — точке опоры.

Что бы ты сделал, пап?

У меня вырвался кислый фырк. Мой отец пригвоздил бы Бенедикта к стулу и лаял бы на него, пока тот не начал слушать. Но моего отца вообще никогда бы не пригласили в команду. Им нужен был человек, которого можно запугать, — идеальное сочетание ответственности и отсутствия голоса, способного остановить безумие.

Возможно, увольнение — единственный способ вывести это на свет.

Я что, оправдываюсь? — подумала я, вздрогнув, когда обычный человек шагнул прямо в тот клочок дросса, который парочка создала.

Ещё два шага — и дросс сработал: мужчина споткнулся о приподнятую плиту патио. Кофе плеснул, когда его качнуло, но он удержался, покраснев, пока две женщины захихикали. Обычный парень, расплатившийся за чужую магию. Ничего страшного.

Я отвела взгляд, смутившись, и тут же заметила блеск под исцарапанным алоэ между патио и парковкой. Кто-то оставил разбитую бутылку, и осколок ловил свет так, будто в нём застрял крошечный кусочек самого солнца. Я обмякла, представив, как процесс Бенедикта расползается по кампусу через вечеринки и лучших друзей, и, приняв решение, нажала «отправить».

Готово. Тяжёлый выдох привлёк внимание Плака, и большой пёс радостно задышал, глядя на меня. Но облегчение быстро схлынуло, вытесненное воспоминанием об обвинении Антона. Я не пыталась прикрыть их лавочку потому, что процесс Бенедикта резко сократил бы потребность в чистильщиках, превратив целый пласт людей в обывателей, неспособных к магии и больше не имеющих ценности для магического общества. Но, разглядывая парочку с их охлаждённым кофе и самодовольными лицами, я снова ощутила старую боль, которую так и не смогла привязать к лодстоуну. И позволила ей быть.

Я пыталась — пыталась и проваливалась, публично и наедине, снова и снова, пока не признала: солнечный свет, которым маги так легко пользовались, не склонится, чтобы заговорить со мной, и я никогда не смогу связать с ним свой разум через лодстоун.

Мои попытки были не совсем уж бессмысленной борьбой с ветряными мельницами. Иногда чистильщику удавалось привязаться к магнитному камню и получить способность управлять энергией, которую тот собирал. Уникальное сочетание навыков мага и чистильщика было необходимо, чтобы чинить лум, если хранилище давало трещину. Меня не могло не впечатлять, что прядильщики обычно находили свои способности позже в жизни.

Я не сделаю этого, — подумала я, вновь глядя на разбитое