Невеста с придурью. - Людмила Вовченко Страница 4

Анна уставилась на них в немом, ледяном ужасе.

И не поняла, где находится.

Глава 2.

Глава 2

2026 год

— Нет, мама, если ты ещё раз скажешь слово «химия», я сама тебя в этот порошок заверну и постираю.

Анна, не поднимая головы, прикусила нитку зубами и резко потянула, отрывая её от кожи. Шов лёг ровно, плотно, как она и хотела. Тонкая полоска тёмно-коньячного меха легла вдоль края мягкой кожаной варежки, и вещь сразу стала выглядеть так, будто её купили не на ярмарке мастеров под дождём, а в дорогом шоуруме, где продавщицы смотрят на тебя с лицом «вы вообще можете себе это позволить?».

— Я не говорю «химия», я говорю — яд, — спокойно ответила женщина у окна и, не оборачиваясь, стряхнула в чашку горсть сушёной мяты. — Ты вообще понимаешь, чем ты дышишь? Чем ты мажешься? Чем моешься?

— Я понимаю, что у меня есть клиентка, которой надо спасти белую дублёнку после вина, мандаринов, двух детей и одного развода, — Анна подцепила ножничками край шва и откинулась на спинку стула. — И если я начну мыть кожу твоим настоем из коры, сена и святого духа, меня потом же этой дублёнкой и задушат.

— Ты смеёшься, а потом будешь болеть печенью.

— Мама, я не нюхаю растворитель ложкой.

— Пока не нюхаешь.

Анна закатила глаза и подняла голову. За окном стоял конец апреля — не тот ласковый, открытка-цветочки, а тот, который вечно в грязи, с холодным ветром и неожиданным солнцем. Во дворе старого дома дрожали от сквозняка пластиковые бутылки, надетые на молодую рассаду. У крыльца темнели ящики с землёй, моток поливочного шланга лежал, как усталая змея, а у сарая стояли две огромные бочки, одна с дождевой водой, вторая — с каким-то травяным настоем, который свекровь гордо называла «живым удобрением», а Анна — «ферментированной пыткой для носа».

Мастерская занимала бывшую летнюю кухню на даче. Когда-то здесь готовили на плитке, варили варенье и сушили яблоки, теперь же вдоль стены стояли стеллажи с рулонами кожи, коробками фурнитуры, банками воска, нитками, ножами, пробойниками, выкройками, молниями, меховыми обрезками, ременными пряжками и пакетами с заказами. У окна — швейная машина, хорошая, тяжёлая, надёжная, рядом — маленькая лампа, увеличительное стекло и чашка остывшего кофе. Запах стоял любимый: кожа, мех, воск, древесная пыль, крепкий кофе, немного железа и — из-за открытой двери — влажная земля и первые побеги укропа.

Анна этот запах любила почти так же, как тишину после сообщения клиента «вау, это лучше, чем было». В такие моменты ей казалось, что мир если и не прекрасен, то хотя бы терпим.

— Ты опять сидишь сутками, — сказала свекровь, не оборачиваясь. — Поясницу сорвёшь.

— Какой трогательный переход от «яд» к «пояснице».

— Я женщина последовательная. Сначала душа, потом спина.

Анна усмехнулась. Со свекровью у них были отношения странные, местами даже смешные. Они не были подругами и, если честно, не стремились к этому. Просто обе были слишком деятельными, слишком уверенными в собственной правоте и слишком упрямыми, чтобы тихо существовать рядом. Первая неделя после свадьбы с Ильёй прошла под лозунгом: «Кто из нас тут хозяйка?» Вторая — под лозунгом: «Почему у вас вся кастрюля сковородок не по размеру?» Третья — под знаком сепарации мусора, когда Анна едва не ушла из дома с пакетами и своим чувством достоинства, а свекровь — с выражением лица «я родила сына, а получила ещё одну больную на голову женщину».

Потом они каким-то чудом договорились. Не о любви — о правилах. Свекровь не лезла в мастерскую с мокрыми тряпками и нравоучениями про «надо было выбрать бухгалтерию, а не кожу». Анна не трогала баночки с сушёными травами, развешанные в доме, и не комментировала фразы вроде «мы теперь хлеб едим только на закваске, дрожжи портят кишечник и карму». Обе соблюдали дистанцию, обе язвили, обе временами были невыносимы, и обе почему-то прекрасно понимали друг друга в главном: дом должен работать, еда — быть вкусной, вещи — полезными, а мужчина в центре этого хозяйственного урагана вечно не догоняет, насколько ему повезло.

— Илья когда приедет? — спросила свекровь.

— Сказал, к вечеру. Если клиент не утопит его в канализации.

— У него руки золотые.

— У него характер кисельный, мама.

— Не кисельный, а мягкий.

— Ты это называешь «мягкий», я — «сыночка-корзиночка». Разница в формулировке.

Свекровь наконец повернулась. Она была сухощавая, подтянутая, с хорошими скулами, прямой спиной и тем видом особенной женщины за пятьдесят, которая умеет и пирог испечь, и человека взглядом обнулить. Волосы собраны в узел, лицо без косметики, руки пахнут мятой, землёй и мылом. Мыло она варила сама — с травами, глиной, маслами, какими-то своими священными ритуалами, и Анна, к собственному изумлению, давно уже пользовалась именно им, потому что оно действительно было хорошим.

— Ты над ним издеваешься, — заметила свекровь.

— Потому что могу.

— Потому что любишь.

— Не драматизируй.

— Я? Это ты три часа выбирала цвет нити для его перчаток.

Анна посмотрела на стол, где лежала почти готовая пара мужских перчаток из мягкой тёплой кожи — серо-коричневых, с тёмно-рыжей подкладкой. Крупная мужская ладонь, длинные пальцы, крепкое запястье. Она делала их не на заказ. Просто так. Потому что прежняя пара у Ильи давно умерла смертью храбрых в подвале какого-то новостроя, а ему было всё равно. Он ходил в этих растянутых, потерявших форму обносках с тем спокойствием мужчины, который и в пакете из супермаркета способен выглядеть так, будто это концептуальный выбор.

Илья вообще был человеком безобидным. Не дурак, не лентяй, не хам. Высокий, плечистый, с хорошими руками сантехника, спокойным взглядом, тёмно-рыжими волосами и привычкой говорить «да ладно, разберёмся» даже тогда, когда всё уже горело. Он не умел