Бурый. Истинная для медведя - Алисия Небесная Страница 38

— Проверка. Маячок активен. Слышишь меня?

— Слышу, — шепчу в сторону, чуть поворачивая голову.

— Хорошо. Радиус ноль. Держись в пределах зала. Мы на месте.

Я выдыхаю. Спокойно. Уверенно.

Он рядом. Они рядом. Всё под контролем.

— Что-то случилось? — шепчет Соня, глядя с удивлением.

— Нет, — улыбаюсь. — Просто… охрана на месте.

Она моргает. Потом усмехается:

— Тебя точно украли. Только не инопланетяне. Кто-то покруче. С охраной, загранпаспортом и правом на приказ.

Я смеюсь. И впервые за долгое время — легко.

Торжественная часть началась минут через пятнадцать. Свет приглушили. В зале повисла напряжённая тишина — та самая, что бывает перед чем-то важным. Перед шагом, после которого назад дороги нет.

На сцену вышел ректор. Величественный, сдержанный, с папкой в руках и усталым, но гордым взглядом.

— Сегодня вы заканчиваете не просто академию. Вы завершаете первую фазу своей жизни. Дальше — только сложнее, — его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась тяжесть. — У вас за плечами знания, тренировки, испытания. И главное — выбор. Быть охотником — не значит носить оружие. Это значит — брать на себя ответственность. В городе неспокойно. Вам придётся принимать решения. Иногда — в одиночку. И делать это так, чтобы потом не пришлось отводить взгляд от собственного отражения.

Аплодисменты были негромкими. Будто все понимали: это не пафос. Это — реальность.

Затем на сцену поднялся Станислав. Улыбка — мягкая, почти отеческая. Лев. Уверенный. Властный. Но сегодня — тёплый.

— Вы — будущее этого города. Кто-то пойдёт в патрули, кто-то — в архивы, кто-то — в управление. Не важно, где окажетесь. Важно — как себя поведёте. Мы верим в вас. Я верю. И когда начнутся первые рейды, вы вспомните этот вечер. Вспомните, что не одни. Напарники, кураторы, мы — с вами. Всегда.

Аплодисменты громче. Его слова разбудили что-то внутри. Станислав не говорил пустого. Он передавал ответственность. И доверие.

А потом — он. Демид.

Он не нуждался в представлении. Просто вышел на сцену. Чёрный костюм. Прямые плечи. Спокойное лицо. В зале мгновенно стихли разговоры. Даже дышать стали тише.

— Здесь есть те, кто думает, что готов. И те, кто уверен, что не готов вовсе. Ни те, ни другие не правы, — голос глухой, низкий, цепкий. Не повышает тон, но каждое слово врезается под кожу. — Готовности не существует. Есть только решение. Выйти. Сделать шаг. Встать на сторону закона. Или отступить.

Он делает паузу. Смотрит на нас. Тяжело. Прицельно. Будто видит каждого насквозь.

— На улицах вас не будут ждать. Не будут подсказывать. Второго шанса не дадут. Но если останетесь человеком — значит, всё это было не зря.

Он разворачивается и уходит. Не дожидаясь аплодисментов.

И, может, именно поэтому зал аплодирует дольше всего.

По спине — мурашки. В ушах — глухое эхо. А в груди — лёгкий, странный жар. Как будто кто-то подкинул уголь прямо в сердце.

— А вот и ты, — Владимир появляется сбоку и хлопает по плечу, по-дружески, как раньше. — Слава богам, жива-здорова. Мы с Сашей уже думали, тебя в бункер увезли.

— Не совсем, но было близко, — усмехаюсь, киваю в сторону сцены.

— Ты не появлялась почти две недели, Мира. Ни звонка, ни сообщения. Тут такие слухи ходили… — он осекается, взгляд становится серьёзнее. — А в городе и правда неспокойно. Троих охотников сняли с патруля. Травмы. Яд. Есть погибшие. Кто-то работает из тени. Жёстко и расчётливо.

Я замираю. Внутри — холод.

Владимир продолжает:

— Нас держат в курсе по верхам. Но ты ведь с Буровым, да? Говорят, он сам себе отдел безопасности. И методы у него… без сантиментов.

— Он делает, что должен, — тихо.

И сразу вспоминается его взгляд. Тот, звериный. И то, как сдерживал в себе медведя. Ради меня.

Владимир замечает перемену в лице, чуть усмехается:

— Если честно — он пугает. Не только студентов. Некоторые преподаватели переходят на другую сторону коридора, когда он идёт.

— А ты? — смотрю прямо.

Он приподнимает бровь:

— Я-то его уважаю. Потому что если что-то случится — именно он будет стоять между нами и настоящей бедой.

Он замолкает, потом добавляет тише:

— Просто будь осторожна, Мира. Он другой. Не из тех, кто спасает ради благодарности. Он держит на себе целую систему. И если решит, что ты — часть конструкции… ты уже не сойдёшь с доски.

Я киваю. Понимаю.

В ухе — тихий щелчок. Кто-то на связи. Но молчит.

— Всё будет в порядке, — выдыхаю.

Владимир улыбается. Но взгляд — серьёзный:

— Очень надеюсь.

Глава 39

— Такое уже было когда-то, — тихо говорит Владимир, наклоняясь ближе, перекрывая шум зала. Голос ровный, без нажима — будто просто вспоминает. — Лет шесть назад. Тогда весь город гудел — было громкое дело. Вёл его Буров.

Я едва слышно втягиваю воздух.

— Авария, — продолжает он. — Семья погибла. Осталась вроде бы только девочка. Маленькая. Говорят, выжила чудом. Москва тогда была другой — грязной, шумной, гнилой изнутри. Но он дотащил это дело до суда. До конца.

Он говорит спокойно, почти равнодушно. Но внутри у меня всё стягивается — будто петля затянулась под рёбрами. Холодно. Как от сквозняка под кожу.

— Только один оборотень тогда исчез. Был в деле… и стал вне. — Владимир сужает глаза. — Слухи ходили, что его убрали. Но официально — тишина.

Всё.

Одним словом — всё.

Я не чувствую пальцев. Бокал, казавшийся лёгким, выскальзывает. Падает на пол. Хруст. Стекло.

— Мира? — Владимир тут же берёт меня за плечи. Мягко, но крепко. — Эй, с тобой всё хорошо?

С трудом нахожу голос:

— Да… Прости. Просто задумалась.

Он смотрит внимательно. Не верит. Но не давит. Не сейчас.

В ухе — глухо, но ясно — включается голос Глеба:

— Мира, тебе нужна помошь?

Отвожу взгляд. Будто пытаюсь вынырнуть из собственных мыслей.

А внутри — будто кто-то открыл дверь. Ту самую. Давно заколоченную.

Тот день. Те лица. Кровь. Гул в ушах.

Шесть лет назад. Это была я.

— Я пойду… подышу, — говорю, не глядя ни на Владимира, ни в пустоту перед собой. Мягко. Почти шёпотом. Но достаточно громко, чтобы услышали оба — он рядом. И Глеб в ухе. Разворачиваюсь. Не бегу. Просто иду. Мимо колонн. Вдоль ограды. Сквозь полутень сада.

Под ногами — шуршит листва. В воздухе — прохлада, влажная, вперемешку с цветами и вечерней землёй. Вдох — будто через иглы. Больно. По-настоящему.

Сад тихий, уединённый. Здесь не слышен шум праздника, и это именно то, что мне сейчас нужно.

Останавливаюсь и закрываю глаза. Внутри