Попаданка. Жена по приказу императора - Юлий Люцифер Страница 38

— Решайте.

Император не отводил взгляда от Селены ещё секунду.

Потом кивнул.

— Хорошо. Я остаюсь с Морвом.

Я резко повернулась к нему.

— Что?

— Ты идёшь с ней.

— Но…

— Здесь не место спорить.

Я почувствовала, как злость поднимается почти одновременно со страхом.

— Ты только что решил это сам.

— Нет. Я выбрал не сломать печать своим присутствием.

— Откуда ты вообще знаешь, что твоё присутствие её сломает?

Он посмотрел на меня очень прямо.

— Потому что я уже достаточно долго живу с властью, чтобы понимать, где она мешает.

И это было настолько неожиданно честно, что я не нашлась с ответом.

Селена тоже молчала.

Кайр уже активировал круг на двери. Чёрный камень отозвался белой сетью линий, уходящих внутрь.

— Быстро, — сказал он. — Сейчас защита ещё считает вас допустимыми. Через минуту — нет.

Морв подошёл ко мне и неожиданно вложил в ладонь тонкий нож.

— Возьми.

Я машинально сжала рукоять.

— Думаешь, поможет против древней печати?

— Нет. Но поможет против очень живых людей.

— Спасибо.

Он коротко кивнул.

Император подошёл последним. Близко. Так близко, что на секунду всё остальное — подземелье, дверь, удары за спиной, Селена, Кайр, печать — будто отодвинулось.

— Запомни одну вещь, — сказал он.

— Какую?

— Если внутри тебе скажут, кем ты обязана быть, — не верь сразу.

У меня по коже прошёл холод.

Иара говорила почти то же самое. Не теми же словами. Но смысл был рядом.

— Ты тоже это знаешь? — спросила я тихо.

В его лице мелькнуло что-то слишком сложное для этой секунды.

— Я знаю, как любят говорить за других те, кто боится их выбора.

Сердце в груди ударило сильнее.

Потому что это было не просто предупреждение. Это было признание.

Он отступил первым.

Дверь начала открываться.

За ней вниз уходила винтовая лестница, и оттуда поднимался не холод — наоборот, странное сухое тепло, как от глубоко скрытого источника силы.

Кайр отступил в сторону, освобождая проход.

— Дальше вы.

Я посмотрела на Селену.

Она выдохнула, будто ныряла с высокой скалы в ледяную воду.

— Ненавижу семейные обязанности.

— Взаимно, — сказала я.

И мы вошли.

Дверь за нами начала закрываться сразу.

Последнее, что я увидела, прежде чем чёрный камень отсёк нас от остальных, — взгляд императора. Не приказной. Не холодный. Просто внимательный до боли. Такой, будто он хотел запомнить этот момент целиком, на случай если дальше уже не сможет повлиять ни на что.

Потом дверь сомкнулась.

Мы с Селеной остались вдвоём на винтовой лестнице, уходящей к сердцевине второй печати.

И я впервые за эту ночь по-настоящему почувствовала, что следующий шаг уже нельзя будет отменить ничем.

Глава 19. Лестница признания

Дверь сомкнулась за нашими спинами так тихо, что это было почти страшнее грохота. Не удар металла о камень, не щелчок замка, а именно тишина, в которой старый механизм просто решил: всё, кто должен был пройти — прошли. Остальные остаются снаружи. На секунду я даже остановилась, машинально оборачиваясь, хотя понимала, что увидеть уже ничего не смогу. Чёрная плита слилась со стеной полностью. Ни шва, ни знака, ни намёка на проход.

Мы с Селеной остались вдвоём.

Винтовая лестница уходила вниз так глубоко, что её нижний виток терялся в тёплом золотистом полумраке. Здесь не было факелов. Свет рождался прямо в камне — тонкими прожилками в стенах и ступенях, будто в скале когда-то запечатали живое свечение, и теперь оно просыпалось по мере нашего спуска. Воздух стал суше, теплее и при этом гораздо плотнее. Если наверху, в подземных ходах под храмом, чувствовалась древность, то здесь ощущалось нечто иное: близость к самой сути. Не к тайне, а к месту, где тайна перестаёт быть словами и становится фактом.

Селена медленно выдохнула.

— Ну вот.

— Что «ну вот»?

— Теперь можно честно признаться, что мне не нравится вообще ничего.

Я усмехнулась, хотя внутри было слишком тревожно для смеха.

— Удивительно. Мне тоже.

Она посмотрела вниз.

— Дальше будет хуже.

— Ты всегда умеешь поддержать.

— Я не поддерживаю. Я предупреждаю.

Мы начали спускаться.

Ступени были широкими, но странными. Не скользкими, не неровными, и всё же идти по ним приходилось осторожно. Несколько раз мне показалось, что лестница под ногами чуть дрогнула, словно откликнулась на шаг. Не как живое существо, а как очень сложный механизм, который знает, что по нему идут именно те, кто должен.

Метка на моей руке пульсировала ровно. Без прежних судорог, без ожоговой боли, без резких вспышек. И от этого мне было почти не по себе. Так бывает с хищником, который перестал рычать не потому, что передумал нападать, а потому, что перестал считать нужным предупреждать.

Я смотрела вниз, стараясь держать дыхание ровным.

— Что такое вторичная родовая подпись?

Селена, видимо, ожидала этого вопроса раньше.

— Это когда в линии крови остаётся не прямая власть рода, а подтверждение доступа.

— Звучит так, будто я — ключ, а ты — печать, которая подтверждает, что ключ настоящий.

— Примерно так.

— Ненавижу, когда людей превращают в удобные схемы.

— Поверь, мне это тоже никогда не нравилось.

Я посмотрела на неё.

— Тогда почему ты молчала?

Она не ответила сразу. Мы спустились ещё на виток. Свет в стенах стал чуть ярче, и его хватило, чтобы я увидела выражение её лица яснее. Не вину. Не стыд. Скорее привычную усталую жёсткость человека, который слишком долго жил с неполной правдой и уже не знает, как вообще говорить её вовремя.

— Потому что, — сказала она наконец, — всю мою жизнь эта подпись значила только одно: если когда-нибудь древняя кровь проснётся снова, я либо умру раньше, чем меня найдут, либо доживу до ночи, после которой исчезнут все, кто был привязан к дому Вердан.

— Очень обнадёживающее воспитание.

— Оно не было воспитанием. Это был остаток приговора.

Я нахмурилась.

— Кто тебе сказал?

— Та, кто вывела меня из дворца, когда мне было двенадцать.

— Эсмина?

Селена покачала головой.

— Нет. Одна из её женщин. Уже старая. Она знала меньше, чем хотела показать, но достаточно, чтобы спасти меня не случайно.

Мы спускались медленно, и её голос, отражаясь от стен, звучал почти так же странно, как и весь этот путь.

— Она сказала, —