История (не) Белоснежки - Ямиля Нарт Страница 37

— Кто теперь будет вести финансы? Кто поддержит магическую инфраструктуру? Твоя девочка-переплетчица и шут с эшафота? Ты обрекла Олденир на медленную смерть. Альдрих, будь он жив, содрогнулся бы от стыда.

Упоминание его брата, покойного короля, задело его. Я увидела, как его пальцы судорожно сжали край матраса.

— Почему? — спросила я тихо. — Почему ты его так ненавидел? Он был твоим братом.

Фальк отвёл взгляд в сторону, в узкую полоску света от окна.

— Ненавидел? — он произнёс это слово с странной интонацией. — Нет. Я презирал его. Его слабость. Его вечные колебания. Его наивную веру в то, что все проблемы можно решить добрым словом и уступкой. Он был мягкотел, как перезрелая груша. Он раздавал льготы, прощал долги, урезал армию, считая, что «доброе слово сильнее меча». А тем временем Вальдран наращивал войска у наших восточных границ! И при этом… при этом именно его назвали в честь Альдриха Первого.

Он замолчал, его челюсть напряглась.

Это была травма, нанесённая собственным отцом. И это многое объясняло.

В его словах, сквозь ненависть ко мне, проглядывало нечто, чего я не ожидала — искренняя, пусть и извращённая, забота о королевстве. Он хотел власти не просто из тщеславия. Он искренне считал, что только он, с его жёсткостью и решимостью, сможет защитить Олденир.

— Ты ошибаешься в оценке ситуации, — сказала я.

Я рассказала о том, что видела в лихорадке, когда была на грани смерти. Боль прошлого, беспорядок настоящего, угрозу будущего. Ему пришлось поверить — ведь он видел ту самую церемонию из окна своей камеры, слышал ликующий рёв толпы.

Я говорила о реформах, уже запущенных: о новой бухгалтерии Линь и Томаса, о трёхполье Годфрея, о предстоящей школе, о платных работах для бездомных и раздаче первого экспериментального урожая. Я описала ему чёткий, прагматичный план по укреплению экономики, армии и духа нации.

Он слушал, сначала скептически хмурясь, потом всё внимательнее. Он задавал вопросы — острые, точные, выявляющие слабые места. Он спрашивал о финансировании, о логистике, о реакции знати на урезание жалованья, о том, как я собираюсь противостоять магическому давлению Ордена. И я отвечала. Чётко, с цифрами, с уже продуманными ответами. Я видела, как его изначальное презрение начало трещать по швам, уступая место изумлению, а затем — вынужденному, неохотному уважению.

— Ты… не та, кем была, — наконец произнёс он.

— Нет, — согласилась я. — И смертельный опыт, и воля Богини изменили меня. Я вижу корень проблем, и я исправляю их. Но мне не хватает умов, Фальк. Умов, которые мыслят стратегически, которые понимают механизмы власти. Мне не хватает таких людей, как ты. Жёстких, но по-своему преданных королевству.

Он медленно поднялся с койки.

— И что? Ты предлагаешь мне службу? После всего? После заговора, после покушения на тебя? — он покачал головой. — Ты либо святая, либо безумная.

— Я прагматик, — ответила я. — Тебе грозит суд и, почти наверняка, казнь за государственную измену. Но казнь умного человека — это роскошь, которую разорённое королевство позволить себе не может. Особенно когда его знания и связи могут быть полезны. Я предлагаю тебе сделку.

Он насторожился, его глаза сузились.

— Какую?

— Ты поступаешь ко мне на службу. Под строгим надзором и с одним условием.

— Каким? — прошипел он.

— Магическим договором. Ты поклянёшься служить короне Олденира верно и преданно, не предпринимать действий во вред мне или принцессе Белоснежке, и хранить государственные тайны. В случае нарушения — магия приведёт приговор в исполнение сама.

— А что я получу? — спросил он.

— Во-первых, жизнь, — парировала я. — Это немало. Во-вторых, твоё имя не будет опозорено. И в-третьих…

Я сделала драматическую паузу.

— Я расскажу тебе, где искать твоего сына.

Он замер. Дыхание его прервалось, глаза расширились, в них вспыхнула дикая, безумная надежда, смешанная с недоверием.

— Ты… ты лжёшь. Его нет.

— Он жив, — твёрдо сказала я. — И я знаю, где он. Вернее, кем он стал. Его отдали на воспитание в семью дальнего родственника одного из лесничих. Он вырос.

— Кто он? — голос Фалька сорвался на шёпот. Вся его холодная надменность испарилась.

— Сначала договор, — непреклонно сказала я. — Ты получишь имя после того, как магический контракт будет подписан и скреплён. И получишь возможность увидеть его. Если, конечно, он захочет знать тебя после всей этой истории.

Фальк опустился обратно на койку, его плечи сгорбились. Он смотрел в пол, его пальцы сцепились в белый от напряжения узел. Борьба в нём была видна невооружённым глазом. Гордость, ненависть, жажда мести — против шанса на искупление, на службу и, главное, на возвращение сына.

— Кто будет скреплять договор? — спросил он наконец, не поднимая головы.

— Маг, которому я доверяю.

Он кивнул, словно что-то для себя решив.

— Хорошо, — выдохнул он. — Я согласен. На твоих условиях. Но знайте, королева… я буду служить королевству. Не вам лично.

— Этого достаточно, — сказала я, вставая.

Магический договор заключали на следующий день в той же камере.

— Контракт составлен лордом Эдгаром, — сказала я. — Он обязывает тебя к верной службе, запрещает прямо или косвенно вредить короне и обязывает хранить тайны. Нарушение любой из этих клятв вызовет магическую реакцию — сначала мучительную боль, затем, если действие не будет прекращено, остановку сердца. Прочти.

Он взял пергамент, пробежал глазами по строчкам. Его лицо оставалось непроницаемым. Он кивнул.

— Я готов.

— Тогда начнём, — сказал Геральдис. Он взял серебряный стилус, обмакнул его в чернила и протянул Фальку. — Коснись стилусом строки со своим именем и произнеси: «Я, имя, вступаю в сей договор своей волей и сознанием».

Фальк взял стилус. Его рука не дрогнула. Он коснулся строки, где было выведено «Фальк, герцог Олденирский», и чётко произнёс требуемую фразу.

В тот же миг чернила на пергаменте вспыхнули холодным серебристым огнём, обведя его имя сияющим контуром. Воздух в камере задрожал.

— Теперь твоя очередь, королева, — сказал Геральдис, обращаясь ко мне.

Я сделала то же самое, коснувшись стилосом своего имени — «Моргана, королева-регент Олденира» — и повторив формулу. Моё имя на пергаменте также вспыхнуло.

— А теперь скрепление, — произнёс Геральдис.