Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки - Виктория Богачева Страница 35

Я отметила это почти с досадой: как легко, будто невзначай, он создавал вокруг ощущение защищённости. И как неловко приятно мне было от этого — слишком приятно. И слишком глупо.

Морозов уже дожидался нас в кабинете. Я обомлела, переступив порог: от хаоса прошлого посещения не осталось и следа. Ни разбросанных папок, ни высоток из документов, ни беспорядка. Идеальные чистота и порядок, словно кто-то провёл генеральную уборку прямо перед нашим визитом.

Вспомнив несчастного адъютанта, я поняла, что догадываюсь, кто именно отдраивал кабинет начальника. Да и сам Морозов выглядел иначе: мундир выстиран и выглажен, редкие волосы вокруг залысина на макушке напомажены и уложены, лицо совсем не одутловатое, без следов злоупотребления алкоголем.

— Смотрите, Вера Дмитриевна, принарядился ради вас, — хищно оскалился Урусов.

— Скорее, ради вас, — отозвалась я с упавшим сердцем.

— Проходите, присаживайтесь, — сухим кивком поприветствовал князя полицмейстер.

На мне он задержал взгляд надолго, но ничего не сказал, только сглотнул особенно тяжело, отчего дёрнулся кадык.

Признаюсь, столь грандиозное преображение меня изрядно нервировала. Я чувствовала, что перемены не к добру, но что толку сотрясать воздух? Потому молча прошла и села на стул, любезно отодвинутый Урусовым.

Князь же передвигался по кабинету с грацией хищника, затаившегося перед прыжком. Устроившись на стуле и закинув одно колено поверх другого, он с ленцой откинулся на спинку и спросил надменно.

— И что же послужило поводов для вызова нас сегодня?

Морозов едва заметно побагровел. Выдержки ему хватило ненадолго.

— Я уполномочен сообщить, что Щербаковой Вере Дмитриевне будет предъявлено официальное обвинение... — скрипя зубами от злости, полицмейстер принялся читать по бумажке, а у меня сердце ухнуло в пятки. — И мы будем требовать заключить её под стражу...

— Что?.. — со свистящим шёпотом я подалась вперёд, жадно хватая воздух.

И была остановлена жёсткой рукой князя.

Поза его перестала быть расслабленной, с лица ушла всякая непринуждённость. Он смотрел на Морозова с такой невероятной, дикой смесью презрения и ледяной ненависти, что, клянусь, воздух в кабинете похолодел.

— И на каком же основании? — спросил Урусов.

Морозов не удостоил его и взглядом, продолжил бубнить по бумажке, сжимая её обеими ладонями так сильно, что лист пошёл некрасивыми трещинами и заломами. Он говорил что-то про сговор между супругами, про пошатнувшиеся дела в лавке, про то, что у меня и Игната была возможность совершить злодеяние...

Он сделал крохотную паузу, чтобы перевести дыхание, и Урусов сказал ему очень ласково.

— Я вас сгною.

Полицмейстер побагровел.

— Вы не удосужились опросить родственников покойной графини, иначе бы знали, что до сих пор её наследство не было принято, потому как идёт жесточайший спор. В своей филькиной грамоте вы забыли указать, как Вера Дмитриевна — малообразованная женщина, скромная помощница своего супруга — могла изготовить то, что погубило графиню Ожегову. Это помимо того что вы не упомянули название сей таинственной субстанции.

Урусов монотонным, хлёстким голосом перечислял изъяны документа, который был зачитан нам полицмейстером.

— Решили состряпать на коленке дельце побыстрее, да? Надеялись, что суд проглотит не жуя? Что успеете, пока я к нему не приступился? Но вы ошиблись, голубчик, я каждую вашу строчку разберу, каждую подпись, каждую запятую — и утоплю вас в них.

Урусов склонил голову чуть набок и улыбнулся.

— За это обвинение вы сами пойдёте под суд. Клевета на честную женщину, подлог, офицерское несоответствие... Да вы позорите свой мундир, Морозов. И когда я закончу, вас не возьмут даже дворником в захудалом сибирском поселении.

Я сидела тихо, не смея шелохнуться. Я ожидала, что полицмейстер от подобного запала стушуется. По правде говоря, Урусов так давил, что я поневоле начала втягивать голову в плечи. Так говорить мог только человек, привыкший ломать других без тени сомнения.

Но Морозов меня удивил. С трудом он отвёл от лица князя взгляд и посмотрел прямо мне в глаза.

— На вашем месте я бы подыскал нового защитничка. Ваш нынешний брата родного спасти не сумел, а ведь также хорохорился.

Глава 31

Я замерла, вцепившись ладонями в стул, потому что на мгновение представила, как Урусов в бешенстве накидывается на Морозова с кулаками или вызывает на дуэль. У князя сделалось такое лицо, что я поняла: он вполне способен на это.

Полицмейстер был явно доволен своим выпадом. У него даже руки перестали дрожать, и он откинулся на спинку и сложил их замком на животе, поверх которого, как на барабане, туго натянулся форменный мундир. Его маленькие глазки сверкнули торжеством: вот, мол, нашёл уязвимое место.

— Осторожнее, Морозов, — голос Урусова прозвучал низко, без намёка на прежнюю показную холодность. — Вы играете с огнём, а дровишек подбросили больше, чем способны унести.

Он наклонился вперёд, и я видела, как напряглись мышцы на его скулах.

— Отдам вам должное, блестящая попытка. Но, увы, не удалось.

Полицмейстер дёрнулся, будто хотел что-то возразить, но слова застряли у него в горле. В тот миг я остро почувствовала: для этих мужчин я всего лишь повод, спичка, от которой они могут разжечь пожар.

Урусов стремительно вскочил на ноги и с такой силой дёрнул, поправляя сюртук, что ткань жалобно затрещала.

— Предъявляйте обвинение, ежели угодно. В суде я размажу вас как грязь, — процедил князь сквозь зубы и, не глядя, протянул мне руку.

Откровенно говоря, он пугал меня ничуть не меньше полицмейстера. Может, и больше, но оставаться в кабинете наедине с Морозовым я не желала и потому вложила в ладонь князя свою, закованную в перчатку, как в броню.

В коридор мы буквально вылетели, но лестнице сбежали, и мне пришлось недовольно зашипеть, чтобы остановить князя: из-за неудобной обуви я за ним не успевала. Он поморщился, но замедлил шаг, и здание мы покинули уже чинно и благородно.

У меня сердце стучало, как после гонки. И дышала я тяжело, словно бежала долгое время. Урусов же, наоборот, выглядел так, словно повстречал призрака. Или сам им стал: мертвенно-бледный, как статуя, вырезанная из мрамора. На лице ни кровинки, живого в нём в тот миг оставалось только одно: тёмные глаза, полные такой глухой злобы, что мне становилось не по себе.

Я совершила ошибку, подумала я впервые. Не оценила в должной мере ту жгучую, кипучую ненависть, которую князь питал к Морозову из-за трагедии с младшим братом Павлом. И жернова