Танец смерти - Наоми Лауд Страница 35

— Но где же твой кинжал? — спрашиваю я, просовывая бедро между ее ног.

Ей удается дать мне пощечину, прежде чем я захватываю оба запястья в свою хватку, занося ее руки над головой, заставляя выгнуться спиной над краем стены бассейна. В этой новой позе ее бедра прижимаются к моему пульсирующему члену, а грудь выпячивается вперед. Мой взгляд опускается на ее затвердевшие соски, и мы оба замолкаем, лишь задыхаясь от страстного напряжения.

Не подумав, я наклоняюсь и беру ее мокрый сосок в рот. Из ее губ вырывается легкий вздох, и мои мысли испаряются, превращаясь в чисто животную потребность. Она больше не пытается вырваться, и я пользуюсь возможностью, чтобы перехватить оба запястья одной рукой. С ее соском между зубов, я просовываю член между ее ног, скользя твердым стволом вверх и вниз по ее теплой киске.

Ее вздох превращается в стон, и я прижимаю ее еще сильнее.

— Почему ты не трахнул меня, когда была возможность? — задыхаясь, спрашивает она.

Ее слова удивляют меня, очевидно, она имеет в виду ту ночь в «Маноре», но мне трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме ее мокрой кожи. Я отпускаю ее запястья, поднимаю ее за задницу, заставляя обвить мою талию ногами, и с силой прижимаю нас обоих к стене.

Мои руки скользят по ее мокрой коже, и я понимаю, что чертовски голоден. Ее пальцы впиваются в мои волосы у основания шеи, сильно дергая, но я игнорирую боль, пристраивая свой член к ее промежности и затем начиная водить головкой вокруг ее клитора. Свободной рукой я обхватываю ее затылок и заставляю посмотреть на себя.

— Ты знаешь почему, — в моем голосе звучит мучительная нужда. — Ты знаешь почему, — повторяю я сквозь стиснутые зубы, в то время как кончик моего члена скользит опасно близко к ее входу.

Ее губы приоткрываются, и я копирую ее жест, пока ее рука скользит вниз по моей руке, и ногти впиваются в мою пылающую кожу. Нити разума рвутся, и я в шаге от того, чтобы вогнать в нее свой член. Даже не помню причин, почему этого делать нельзя.

Резко приподнимаю ее в воде, усаживая на край бассейна, отчаянно жаждая увидеть ее всю, если уж не могу обладать ею полностью.

Я грубо переворачиваю ее тело, словно зная, что она позволит, и укладываю спиной на мокрую плитку, пока вода стекает с ее кожи. Раздвигаю ее ноги и медленно облизывая ее киску, рыча как безумец. Она издает низкий стон, и меня ослепляет жадность.

— Моя погибель, — выдыхаю я прямо в ее клитор, засасывая его в рот, прежде чем резко выпрямиться, согнуть ее ноги в коленях и притянуть еще ближе к себе. Я ловлю ее взгляд, пока медленно вожу головкой члена у самого входа, пропитывая ее возбуждением. — Моя ужасная кончина.

Ее согнутые ноги раздвигаются еще шире, в глазах пылает ад, когда ее рука находит набухший клитор, а лицо искажает шокированный экстаз.

— Твое падение, — стонет она.

Я перевожу взгляд на её манящую киску и наблюдаю, как она вводит головку моего члена внутрь, тихо постанывая от ощущений. Её спина выгибается, а мои бёдра начинают дрожать от усилий, которые я прилагаю, чтобы не войти в неё до конца. Я обхватываю ствол рукой, другой впиваюсь в ее бедро, и начинаю дрочить возле её дырочки.

— Мерзкая маленькая тварь, — выплевываю я, пока возбуждение нарастает и нарастает. Гнев перетекает в ноющую жажду, переливается в неконтролируемое обольщение, имя которому — Мерси Кревкёр. — Взгляни, на что ты меня сподвигла.

Я сильно шлепаю по ее клитору, она задыхается, ее глаза прикованы ко мне, брови сведены от наслаждения, и я чувствую, как она сжимается вокруг головки моего члена. Я едва могу дышать, боясь пошевелиться, лишь работаю рукой. Потом чувствую, как оргазм накатывает смертоносной волной, и выскальзываю наружу, когда потоки спермы изливаются на ее пальцы и клитор, в то время как ее рука продолжает торопливые круговые движения, смешивая мое семя со своей влагой.

От меня остается лишь оболочка, душа разлетается на миллионы режущих осколков. Воздух застревает в горле. Я в плену. Охвачен неистовым восторгом перед её обнажённой красотой, перед тем, как её спина изгибается в судороге, а из горла вырывается долгий, сладостный стон.

Проходит всего мгновение, прежде чем ледяная тишина возвращается, словно она ее и призвала.

Мерси открывает глаза, ее жесткий взгляд противоречит румянцу на щеках.

Она отбрасывает мою руку, все еще лежащую на ее бедре, и встает. Я остаюсь на коленях у ее ног, слишком ошеломленный, чтобы двинуться.

Медленно поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ее глазами. Ее выражение задумчиво, но сурово.

— Мы оба прокляты, — тихо говорит она, и в ее тоне слышится непоколебимая решимость.

Она собирает свои вещи, накидывает халат на обнаженное тело и уходит, не бросив на меня ни единого взгляда.

30

—

МЕРСИ

Прошел месяц с тех пор, как меня вынудили править вместе с Вольфгангом, и я все еще не свыклась со всеобщим вниманием.

Толпы людей. Бесчисленные пары глаз. Рев смешанных энергий, скребущих по моим чувствам. Хотя бы в таком внушительном скоплении смерть никогда не бывает далеко. Я всегда могу рассчитывать на присутствие смертности, чтобы унять нервы. Она всегда витает здесь.

Мое внимание переключается с десятков тысяч жителей Правитии перед нами на Вольфганга, стоящего рядом со мной на сцене. Вечно такой непринужденный под таким обожанием. Его улыбка широка и ослепительна, солнце отражается на золотом клыке и резце.

Мы не оставались наедине в одной комнате с тех самых пор… как произошел тот инцидент в купальне почти неделю назад. Словно мы оба надеемся, что если не признать тот провал в рациональности, жертвами которого мы стали той ночью, то, может, и боги не заметят.

Я сильнее всего хотела бы возложить всю вину на Вольфганга, но не могу. Я сама дразнила его, провоцировала действовать согласно животным инстинктам.

Я сожалею об этом. Но причины моих сожалений не столь очевидны.

Сожаление отягощено тем, каково это было — познать его в самой эротичной из близостей, что оставило во мне горящую тоску, которую я не могу объяснить. То, как растягивалось мое лоно, принимая головку его члена. Жар его семени на моем клиторе. Я знаю, что такое удовольствие, плотское и чувственное, но никто из моего прошлого не идет ни в какое сравнение с Вольфгангом.

Как будто какая-то часть меня всегда знала его