Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки - Виктория Богачева Страница 33

Я не стала рассказывать Дмитрию Фёдоровичу о своём бедственном положении, а он не осмелился спросить, но окинул меня весьма выразительным взглядом. Я мысленно махнула рукой. Если захотят посудачить обо мне — на здоровье. Всё равно объявление наследницы такой меценатки и состоятельной дамы, какой Марфу Матвеевну рисовал нотариус, произведёт в Твери фурор, и я стану поводом для обсуждения у местных кумушек.

Под диктовку Дмитрия Фёдоровича я написала расписку, что он выдал мне часть наследства авансом на неотложные нужды.

— Как вам удобнее? — деловито уточнил. — В кредитных билетах? Или хотите часть серебром и мелочью?

— Лучше смешанно.

В результате на столе оказались четыре кредитных билета по десять рублей, а остальное он выдал звонким серебром: рубли, полтинники и пригоршню медных пятаков и гривенников.

Стараясь не набрасываться на деньги, как нищенка, я убрала их в ридикюль и мысленно выдохнула. Впервые за всё время в новом мире я ощущала надёжную, как скала, и такую же незыблемую опору.

Деньги.

Затем настало время прощаться. Хлебосольная Наталья Петровна уговаривала нас задержаться на денёк у них и уехать утренним поездом. Предлагала вкусный ужин и мягкие постели. Но Субботин стоял на своём: он должен вернуться, у него неотложные поручения от князя Урусова, а я немного трусила оставаться без него.

Всё же требовалось время, чтобы привыкнуть к мыслям о наследстве, сродниться с ними. И придумать, как жить дальше. И ещё следовало осмотреть не то склады, не то фабричные помещения: даже всезнающий Дмитрий Фёдорович путался в показаниях.

В общем, пообещав вернуться в ближайшее время, мы распрощались и отправились на вокзал. От обилия впечатлений меня клонило в сон, и я была необычайно тихой. Не хотелось ни говорить, ни что-либо обсуждать, и с нетерпением я ждала момента, как окажусь в своей постели.

— А вы заметили любопытный факт, Вера Дмитриевна? — когда тронулся поезд, поинтересовался Николай, задумчиво поглядывая в окно.

За стеклом уже стемнело, и почти ничего не было видно. Лишь тускло горели на вокзале газовые фонари.

— Какой же вы имеете в виду из огромного числа любопытных фактов, которые я сегодня узнала? — я слабо улыбнулась.

— Опись составлена блестяще, внесено всё досконально. Я успел изучить её, пока вы разбирались с денежными средствами. Но знаете, чего в ней нет?

— И чего же?..

— Архива личной переписки вашей двоюродной бабки.

Я равнодушно пожала плечами, поскольку не нашла эту мелочь ни забавной, ни важной.

— К чему же вносить в опись переписку? Это не ценное имущество.

— Порой одно неосторожное письмо обходится куда дороже дома. Дороже жизни, — туманно отозвался Николай.

Словно намекал на что-то.

Я ещё раз пожала плечами. Деньги в ридикюле приятно согревали душу, настроение было приподнятым, и копаться в мелочах я не намеревалась.

А к моменту, как поезд добрался до Москвы, этот странный разговор и вовсе стерся из памяти.

________________

* Кредитные билеты - официальное название бумажных денег в 1891 году. Для примера государственный кредитный билет 10 рублей образца 1898.

Глава 29

На следующее утро я отправилась осматривать склады.

На извозчике!

Правда, в одиночестве, без Николая Алексеевича. Ему предстояло ассистировать Урусову во время судебного процесса, и это могло занять целый день. Да и мне было неловко его дёргать, он и так потратил на меня кучу времени в Твери, а бумаги, которые он изучал даже в поездке при отвратительном свете керосиновых ламп, как раз оказались важными для суда документами. В общем, молодой человек ломал глаза, читая их, и нянчился со мной по просьбе князя.

Поэтому знакомиться с ещё одной составляющей наследства я храбро поехала одна.

Склады на Яузе оказались вовсе не такими трухлявыми амбарами, как я себе вообразила. Сперва пришлось потратить время, чтобы отыскать сторожа и объяснить ему, кто я такая, и что от него хочу.

Но официальная бумажка с печатью от нотариуса оказала волшебный эффект, и сторож ею очень проникся. И переменил отношение, когда понял, что перед ним стоит новая хозяйка помещений, которые он охранял.

— Вы уж не серчайте, барыня, — приговаривал он, семеня рядом со мной, пока мы шли от его небольшой будки до складов. — Тут много кто шастает, народ лихой! Со всяким объясняться — язык к вечеру отвалится!

Я только кивнула и махнула рукой, а спустя сотню метров увидела добротный кирпичный корпус с огромными окнами. Тяжёлая двухстворчатая дверь с коваными петлями смотрелась так, будто способна выдержать и пожар, и осаду. Она с трудом поддалась сторожку, и ему пришлось повозиться, чтобы сдвинуть засов.

Внутри меня окутал спёртый запах бумаги, краски и пыли.

— Тут раньше один господин журнал держал, бумаги печатал, — заговорил сторож, шаркая сапогами по каменному полу. — Сначала бойко шло дело, а потом что-то у него не заладилось — в карты ли проигрался, в долги ли влез… Заплатить не смог и съехал втихаря. А добро вот осталось… всё при вас теперь.

Сторож кашлянул и недовольно поморщился от въедливой пыли. Я же осматривалась с бешено колотящимся сердцем.

Свет пробивался через огромные грязные окна, разрезая пыльный воздух серыми косыми лучами. Вдоль стен выстроились тяжёлые железные станки: типографские машины, ещё не тронутые ржавчиной. На длинных столах громоздились ящики, в углу неаккуратной кучей валялись пожелтевшие листы бумаги.

Какое кощунственное расточительство!

— Станки всё рабочие, — сторож похлопал ладонью по железному боку ближайшей машины. — Я топку изредка растапливал, чтоб сырость не взяла. Всё новое почти, только пылью припорошило...

И он выразительно посмотрел на меня и для наглядности потёр большой палец об указательный и средний. Догадаться было несложно. Усмехнувшись, я достала из ридикюля монетку и передала ему, и он почтительно крякнул, приподняв козырёк старой засаленной кепки.

Я же застыла посреди зала, с трудом сдерживая желание обнять пахнущий типографской краской станок. Всё это было не складом хлама, а самой настоящей сокровищницей!

Сердце колотилось так, будто я вновь оказалась у себя, в привычном XXI веке, и вот-вот войду в редакцию, где с рассвета до поздней ночи кипела работа. Моя работа. Моя жизнь.

— Здесь можно печатать. Здесь можно снова выпускать журнал.

Я вдруг ясно увидела: страницы, испещрённые статьями о женском образовании, нарядах и литературе, рисунки модных платьев, советы