Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки - Виктория Богачева Страница 30

Раздавшийся из приёмной шум заставил Урусова резко вскинуть голову. Что-то грохнуло, как будто упал стул, и он поспешил к двери.

Перевёрнутый стул действительно валялся на полу, и я успела увидеть подол бордового пальто, прежде чем графиня Вяземская скрылась в коридоре, захлопнув дверь с такой силой, что затрещал потолок.

Князь бросился за ней, а я, проводив его рассеянным взглядом, осталась в кабинете, не зная, куда себя деть. Он не закрыл дверь, и невольно я услышала обрывок их ссоры.

— ... вечно нет до меня никакого дела... важнее меня... на последнем месте...

Почувствовав себя пятым колесом в телеге, я подошла к двери и прикрыла её, а потом уселась на стул. Какая-то часть вины лежала и на мне, ведь я пришла без приглашения, отвлекла Урусова, который, наконец, освободился.

Так что его невесту я могла понять.

Князь вернулся довольно быстро. Влетел в кабинет широким, размашистым шагом, выдававшим скрытое, бурлящее в крови бешенство, но со мной заговорил тихо, чеканя каждое слово.

— Завтра отправитесь в Тверскую губернию с Николаем Алексеевичем, я распоряжусь. Нынче отдам вам свой экипаж, Ефим проследит, чтобы вы благополучно добрались до квартиры.

— Благодарю вас... — потрясённо выдохнула я, не ожидая получить и половины.

— Идёмте, Вера Дмитриевна. Час уже поздний.

Урусов отвернулся, скрывая лицо, и я вновь почувствовала вину.

— Мне жаль, что так вышло... — поддавшись глупому порыву, тихо сказала я.

— Будьте добры, не вмешивайтесь не в своё дело, — неласково огрызнулся князь, и моё чувство вины словно ветром сдуло.

Вниз мы сошли в полном молчании. Кучер Урусова закряхтел, когда мужчина подвёл меня к экипажу.

— Отвезёшь Веру Дмитриевну, куда скажешь. Убедишься, что благополучно вошла в квартиру...

— А Лилианночка Сергеевна на пролётке уехали-с, — невпопад вздохнул Ефим, и раздражение захлестнуло князя с головой.

— Замолчи! — велел ледяным тоном. — Не твоё дело. Исполняй, что сказано.

Урусов подал мне руку в перчатке, чтобы я забралась в экипаж, тщательно избегая смотреть в лицо.

— Субботин будет у вас к семи утра, поезд отходит с Николаевского ровно в восемь, — произнёс на прощании и захлопнул дверь.

Качнувшись излишне резко, экипаж тронулся, и я отодвинула затворку, чтобы проследить, как Урусов, сгорбившись, повернулся и скрылся в здании, где располагалась его контора.

Несмотря на ощутимое недовольство, кучер Ефим не посмел отступать от приказа и проводил меня прямо до двери, с рук на руки передав Глафире, уже начавшей волноваться.

Я не стала рассказывать ей о письма стряпчего и о возможном наследстве, как и о поездке в Твери. Словно боялась говорить вслух, чтобы не спугнуть удачу. Вместо этого сообщила, что к семи утра за мной приедет помощник присяжного поверенного, и мы на целый день отправимся по делам. Попросила собрать корзину со снедью.

Глафира, смекнув, что я утаиваю часть правды, не полезла с вопросами. Деловито кивнула и обещалась разбудить меня рано, чтобы успела собраться.

Я думала, что не засну, но усталость и переживания взяли своё: я провалилась в сон, едва забравшись в постель, а проснулась ещё затемно, от голоса Глафиры, что пришла меня будить.

Утренние сборы заняли недолго. Чем был хорош скудный гардероб Веры: никаких сложностей с выбором одежды на день. Правда, существенным минусом являлось то, что я ходила в одинаковом, со стороны, наверное, казалась совсем обнищавшей женщиной. Я старалась думать об этом пореже.

Николай Субботин позвонил в дверь ровно в шесть пятьдесят. Глафира порывалась напоить его чаем, но он вежливо отказался и галантно забрал у меня корзину с лёгким перекусом.

— Вам передали еды на неделю? — юноша даже пошутил, когда мы вышли наружу.

— Глаша расстаралась.

На Николаевский вокзал прибыли задолго до отправления. Здание с величественным фасадом, украшенное колоннами и аркадами, уже гудело голосами: гомон, перекличка извозчиков, скрип тележек носильщиков, крики газетчиков. Газовые фонари всё ещё горели, хотя рассвет давно наступил.

Субботин уверенно повёл меня к билетной кассе.

— Иван Кириллович выделил средства на второй класс, — пояснил он, пока я во все глаза смотрела по сторонам.

Первый класс являлся привилегией аристократии и богатейших купцов: просторные диваны, ковры, зеркала, отдельные купе. Второй был куда скромнее, но всё же с мягкими сиденьями, обитыми сукном, и небольшими столиками у окна. В третьем классе на жёстких деревянных скамьях теснились крестьяне и мещане.

Мы прошли через просторный зал, где толпились пассажиры. Носильщики сновали с багажом, иногда сталкиваясь плечами. На платформе уже стоял поезд. Огромный паровоз с чёрной трубой пыхтел, выплёвывая в небо клубы дыма и искры. Меня обдало горячим угольным запахом.

— Хотите калач, Вера Дмитриевна? — вопрос Субботина вытащил меня из оцепенения.

— Что? Нет, нет... — произнесла я заплетавшимся от удивления языком и вновь прикипела взглядом к паровозу.

Знакомая картинка из учебников истории вдруг ожила, дышала, скрежетала железом, свистела.

Вагон второго класса выглядел солидно: высокие ступени, тёмная окраска дерева, латунные ручки на дверях. Кондуктор в форменной тужурке внимательно проверил билеты и кивнул, пропуская нас.

Внутри оказалось светло: большие окна, плотные шторы, у стен — мягкие диваны на четыре-шесть человек, обтянутые тёмно-зелёным сукном. Потолок белёный, с металлическими крюками для сеток под багаж. На полу лежал вытертый ковролин.

Я устроилась у окна, уставившись на платформу, где люди махали платками, обнимались на прощание, бежали за паровозом опаздывая.

Колёса скрипнули, и вагон вздрогнул. Через несколько минут раздался протяжный свист, и мы тронулись. Я вцепилась в подлокотники, чувствуя, как вибрация проходит сквозь тело, и невольно улыбнулась. Страшно. И захватывающе.

Поезд набрал ход, и я, наконец, оторвалась от окна. Николай Субботин, сидевший напротив, внимательно изучал расписание, переданное ему вместе с билетами.

— Вы в первый раз едете по железной дороге, Вера Дмитриевна? — с улыбкой спросил он, заметив моё изумление.

— Впервые, — призналась я и даже не соврала.

По такой железной дороге я действительно ехала впервые!

— Путь до Твери займёт около пяти часов, — сказал Николай. — Всего вёрст сто семьдесят. Вот, смотрите: ближайшая остановка — Клин. Там простоим несколько минут. Потом несколько станций поменьше... И уже Тверь, — увлечённо рассказывал он, явно довольный тем, что представился повод для разглагольствования.

Я не возражала.

— Николаевская дорога — гордость Империи. Самая скоростная. После Твери тянется до Петербурга. Но нам туда ни к чему.

Я решила быть снисходительной к его маленькому бахвальству и улыбнулась, не став говорить, что география Империи мне