Не на ту напали. - Людмила Вовченко Страница 3

— Вы хозяйка фирмы? — спросила она, окидывая Нику взглядом.

— К сожалению, да.

Женщина моргнула.

— Простите?

— Это шутка. Чем могу помочь?

Оказалось, умер дальний родственник. Дом собирались продавать, но перед визитом оценщика надо было привести в порядок кабинет, спальню и маленькую комнату наверху. Родственник был из тех людей, кто не выбрасывает ничего: старые газеты, коробки, куски ткани, сушёные букеты, пуговицы, письма, треснувшие рамки, баночки, верёвочки, пустые флаконы. Ника сразу поняла: здесь не просто уборка. Здесь чей-то характер въелся в вещи.

Она сняла пальто, закатала рукава и поднялась наверх. Доски лестницы тихо скрипнули. Свет из окна падал на ковёр, вытертый до нитей. В спальне стоял узкий шкаф, комод, стул с брошенным на спинку пледом и кровать под тяжёлым стёганым покрывалом. В углу — корзина с клубками шерсти, выцветшей, мягкой. На подоконнике — сухая земля в глиняных горшках. Когда-то там что-то росло. Ника машинально провела пальцем по краю одного горшка, и на коже осталась полоска тёмной пыли.

— Плюшкин, — пробормотала она себе под нос. — Но аккуратный.

Она любила такие дома. Не богатые, не модные, а упрямые. В них всё держалось не на вкусе дизайнера, а на чьих-то руках, привычках и молчаливом упорстве. Она открывала комод, перебирала ткани, складывала по категориям, вынимала старые саше, пахнущие лавандой и чем-то ещё — может быть, розмарином, может, шалфеем. Пальцы двигались быстро, точно. В этом была особая, почти телесная радость: расчищать чужую запущенность и видеть, как из-под грязи проступает порядок.

На дне одного ящика она нашла коробку с брошами. Небольшие, простые, но сделанные со вкусом: латунь, стекло, крошечные искусственные цветы под прозрачной эмалью. Ника задержала одну в пальцах — овальная, с веточкой лаванды под мутноватым стеклом. Красивая. Спокойная. Она положила брошь обратно и закрыла крышку.

— Потом, — сказала себе.

Внизу хозяйка громко разговаривала по телефону. Голоса в старом доме расходились по коридору глухими волнами. Ника спустилась, попросила доступ в подсобку и несколько мешков под мусор. Женщина нетерпеливо махнула рукой.

В подсобке стояли бытовые средства, принесённые кем-то из помощников родственницы. Ника открыла дверцу шкафа и едва не выругалась. Средства были свалены как попало: отбеливатель рядом с кислотным очистителем, спреи без крышек, открытые бутылки, тряпки, губки, мешки. У неё даже глаз дёрнулся.

— Ну конечно, — произнесла она тихо. — Почему бы не хранить всё это ещё и рядом с газовой плитой? Давайте уже сразу костёр разведём.

Она переставила бутылки, проверила составы, отложила опасное отдельно и поднялась обратно. Работала почти до сумерек. Разобрала бумаги. Отмыла пыльный подоконник. Сняла тяжёлые шторы для чистки. Сложила вещи. Старый дом постепенно переставал быть складом забытой жизни и снова становился просто домом. В окно серел вечер. По стеклу ползли длинные тени веток. В воздухе витали пыль, лаванда и лёгкая сырость старых стен.

Усталость пришла внезапно. Не в спину и не в руки — в саму середину груди, как если бы внутри медленно налили свинец. Ника опёрлась ладонью о спинку стула, закрыла глаза на секунду. Перед глазами пульснуло тёмным.

— Так, — сказала она шёпотом. — Ещё немного. Не сдохни красиво посреди чужого антиквариата. Это будет неловко.

Снизу раздался резкий крик.

Не женский — пронзительный, испуганный. Потом кашель. Потом ещё один крик:

— Откройте! Откройте дверь!

Ника сорвалась с места и почти бегом спустилась вниз. В конце коридора, у подсобки, хлопала по ручке молоденькая домработница хозяйки. Девчонка была белее стены, глаза слезились.

— Там… там… — задыхаясь, выдавила она. — Я хотела… пол помыть… и…

Запах ударил в нос раньше, чем Ника поняла словами. Едкий. Химический. Тяжёлый, режущий. Горло мгновенно свело. Глаза защипало.

— Чем ты там поливала? — резко спросила Ника.

— Я… я не знаю… тут уже было… я ещё туда добавила…

— Господи.

Ника рванула её за локоть в сторону, распахнула ближайшее окно. Холодный воздух влетел внутрь. Из-под двери подсобки тянуло таким ядовитым запахом, что даже после первого вдоха в лёгких будто нажали ножом.

— Назад! — сказала Ника хрипло. — Отошла отсюда!

— Там кот! — завыла хозяйка из гостиной, внезапно выскочившая в коридор. — У меня там кот!

— Ваш кот сейчас умнее всех нас, если уже сидит под диваном, — огрызнулась Ника и прикрыла рот рукавом.

Она знала этот запах. Слишком хорошо знала. Несколько лет назад на одном объекте неопытный парень из другой бригады смешал отбеливатель с кислотным средством. Тогда все обошлось кашлем и скорой. Сегодня, видимо, судьба решила проверить, насколько Ника запоминает уроки.

— Вызовите скорую! — крикнула она. — И никого сюда не пускать!

— Кот!

— Да жив ваш кот, если он не идиот!

Она схватила ближайшее полотенце, намочила его под краном, прижала ко рту и дёрнула дверь. Изнутри в лицо дохнуло так, что слёзы выступили мгновенно. В тесной подсобке в полумраке стояли открытые канистры, на полу белели разводы пены. На верхней полке, зажатая между коробкой и банкой, сидела испуганная серая тварь с круглыми глазами.

— Иди сюда, аристократ, — прохрипела Ника.

Кот, конечно, не пошёл.

Лёгкие обожгло. В груди свистнуло. Ника шагнула внутрь, схватила кота обеими руками, прижала к себе, развернулась. На выходе её качнуло. Мир дёрнулся, как картинка на старом телевизоре. В ушах зашумело.

Она вышла в коридор, сунула кота хозяйке и успела сказать только:

— Окна…

Потом вдохнула. Один раз. Неудачно, глубоко, по-настоящему.

Мир сузился мгновенно.

Горло вспыхнуло огнём. В груди будто распахнули раскалённую дверцу печи. Колени подломились. Перед глазами вспыхнули чужие лица — вытянутые, бледные, испуганные. Хозяйка прижимала к груди кота и орала, кажется, уже не о коте. Девчонка плакала. Где-то далеко хлопнула дверь. Кто-то схватил Нику за плечи. Она не услышала слов — только увидела,