Падшие Боги - Рэйчел Ван Дайкен Страница 3

До прошлого года он даже не знал, где Эриксоны хранят Мьёльнир. Вот тогда я и стала последней шахматной фигурой, и его единственным вариантом. Он нуждается во мне. Но не в людях, которых я люблю, поэтому я и сижу в этой машине.

— У тебя ровно одна неделя. Это все время, что у нас осталось. — Наконец заговорил отец, его голос был низким, хриплым рычанием, окрашенным гневом.

Я не вздрагиваю. Внешне. Но внутри? Там бушует буря.

— Я поняла.

Я не свожу глаз с дождя, наблюдая, как он стекает по стеклу в хаотичных узорах. Это единственная постоянная вещь в жизни, погрязшей в хаосе. Вода бьет неустанно, беспощадно, но она прекратится, у нее будет конец. Все имеет конец.

Машина поднимается по крутой горной дороге, увозя нас глубже в сердце вечнозеленого леса. Отец когда-то рассказывал мне истории о лесах и холоде, который царит в них, всегда предупреждая, что ранний мороз никогда не означает начало чего-то, а только мучительный конец, что это значит, что Боги пробуждаются, вопя о мести.

Я дрожу и пытаюсь держать руки на коленях, делая успокаивающий вдох. У меня наконец появилась цель, насколько бы дьявольской она ни была, и я не могу провалиться. Я смотрю на высокие сосны, на суровый ландшафт, окутанный жутким туманом. Но даже сквозь проливной дождь сказочный туман витает между деревьями, переплетаясь с зеленым мхом и инеем, и я понимаю: здесь красиво. Спокойно.

По крайней мере лучше, чем в Белвью.

Я ненавижу грязь и суету города. Еще больше я ненавижу то, что значит там моя фамилия.

Лес становится гуще, когда мы приближаемся к озеру Стивенс, где живут Эриксоны, семья, вокруг которой я буду вынуждена вращаться в Эндире, поскольку они основали университет, который станет моей новой тюрьмой.

И, конечно, их старший сын, Арик, тоже будет там. Потому что мало того, что он единственный, кто знает, где находится молот Тора. Нет, моя жизнь, это богами проклятая мыльная опера: с семейной драмой, планами мести и даже бывшим женихом.

Если можно считать помолвкой то, что длилось едва ли полдня.

От одной мысли об Арике у меня скручивает живот. Прошло много лет, но мысль о том, что я увижу его снова, все еще вызывает у меня тяжесть в груди. Избежать его будет невозможно. Придется притвориться, что его не существует.

Мы останавливаемся на красный свет светофора в Эверетте.

Отец недовольно ворчит, будто этот светофор намеренно замедляет наше путешествие, будто он имеет какую-то заинтересованность в этой игре. Он никак не поймет, что мир больше не работает по его древним часам Rolex.

Рядом с нами останавливается черный Land Rover Defender с ревущим двигателем, и я завидую мощности, удерживаемой лишь педалью газа. Окна опущены, и, хотя я едва могу заглянуть внутрь, я понимаю, что громкая музыка раздражает моего отца, так же, как и мускулистая рука, частично высунутая из окна.

Я ухмыляюсь, когда он ерзает на сиденье и тихо ворчит. Эти мелочи.

Я научилась ценить свои маленькие победы, когда могу их найти.

Как только загорается зеленый, машина подрезает нас и уносится вперед. Мы следуем в том же направлении, пока отец начинает свою лекцию об уважении и современной молодежи. Я слышала ее миллион раз. Она не имеет никакого эффекта.

Я понимаю, что мы близко, когда звук складываемой газеты наполняет салон. При каждом хрустящем щелчке бумаги мое тело напрягается.

А потом он поворачивается. Я знаю, это не потому что вижу его движение, а потому что за этим следует мускусный запах земли. Я на секунду зажмуриваюсь и затем поворачиваюсь к нему.

Машина останавливается, но я не осмеливаюсь отвести от него взгляд. Это выглядело бы слишком непокорно, а если я хочу выйти из этой машины, мне нужно показать, что я знаю свое место. Газета лежит забытая на его правом бедре.

Его рука обхватывает голову золотого ворона, украшающего верх его неизменной трости, и он постукивает по ней татуированным большим пальцем, тяжелое золотое кольцо на его руке выбивает настойчивый ритм. Я знаю, что он делает это специально: он хочет привлечь внимание.

Возможно, я одна из немногих в мире, кто знает о силе, которую таит в себе эта трость. Это реликвия нашего мира, скрывающая меч из асгардской стали. Она часть его самого. Она никогда не покидает его.

— Думаю, мне не нужно напоминать тебе, насколько это важно, Рей, — его свободная рука тянется к его украшенной драгоценными камнями, заплетенной белой бороде. С каждым движением его беспокойство явно уменьшается, а мое нарастает.

— Знаешь, я не хотел детей. По крайней мере… — он кривит лицо. — Тебя.

И вот так, мы снова вернулись к тому, что он напоминает мне о моей ценности.

Как бы сильно он ни нуждался во мне, он никогда не забывает напомнить мне о моем месте.

Я — ничто по сравнению с ним.

Как и Лауфей, как и Роуэн, как и любой другой человек в его жизни, я никогда не была достаточно хороша. Я всего лишь его слабый бастард, это его слова, не мои.

— Я понимаю, сэр.

Большинству детей с рождения говорят, что они должны сиять. Мне же с рождения говорили, что я должна оставаться в тени.

Но теперь моя очередь сиять. У меня нет выбора.

Он кивает.

— И все же ты неплохо справилась, несмотря на отчаянные попытки моей жены поощрить противоположное тому, чему учил я. И теперь у тебя есть семь дней. Одна неделя, чтобы доказать, что я ошибался насчет твоей ценности, — он берет меня за подбородок. Мои губы дрожат от этого жеста. Не плачь. Будь стойкой. — Все будут тебя обожать. В конце концов, они не могут поступить иначе, верно?

Он улыбается, но в его улыбке нет ничего, кроме злобы.

Потому что он прав, они будут меня обожать, у них нет другого выбора. Их притягивает мой Эфирный Зов. Своего рода очарование, древнее, как кровь в моих венах. Люди не выбирают замечать меня. Они просто замечают.

Вполне уместно сказать, что единственный подарок, который мой отец когда-либо дал мне, — это проклятие.

— Спасибо, — шепчу я, снова себя ненавидя. — За честь служить вам.

Его ноздри раздуваются. Он наклоняется и шепчет мне в ухо:

— Ты забыла последнюю часть.

Я не дрожу.

Не кричу.

Я онемела.

Я облизываю губы и говорю:

— Отец Один.

— Хорошая девочка. А теперь иди на охоту.