Ненужная вторая жена Изумрудного дракона - Ангелина Сантос Страница 28

— Перетянули вы что-то из дерева. Зря голыми руками полезли.

— Надо было в перчатках?

— Надо было вообще не лезть.

— Это мне уже говорили.

— И правильно говорили. Но раз вы всё равно полезли, ешьте. Там суп.

— Я не голодна.

— А я не спрашивала о ваших чувствах к супу.

Она поставила передо мной тарелку.

В супе плавали кусочки курицы, морковь, зелень и маленькие клёцки. Пахло так, что организм предал меня сразу.

— Вы жестокая женщина, Марта.

— Я практичная. Жестокой я стану, если вы оставите клёцки.

Я съела почти всё.

После отвара меня разморило. Сивка поправила подушку, Марта буркнула, чтобы я не вставала до утра, и обе вышли, оставив у камина свечу.

Уснуть не получилось.

В голове снова и снова вспыхивал маленький зелёный лист.

Он не давал покоя. Не как победа. Скорее как вопрос.

Почему оранжерея ответила мне? Потому что я пришла с ключом? Потому что Горошина меня впустил? Потому что Элиана сама хотела быть услышанной? Или потому, что Грейнхольм, как и все больные дома, тянулся к любым тёплым рукам, даже если эти руки не знали, смогут ли помочь?

Ближе к ночи в дверь постучали.

Я села, натянув плед на плечи.

— Войдите.

Дверь открылась.

На пороге стоял Рейнар.

Я почему-то сразу поняла: он не спал. Не переодевался. Только снял камзол и остался в тёмной рубашке, расстёгнутой у горла. Волосы чуть растрепались, под глазами залегли тени. В руке он держал что-то, завёрнутое в белую ткань.

— Вам нездоровится, — сказал он.

Не вопрос.

— В Грейнхольме новости ходят быстрее людей.

— Марта прислала мне отчёт.

— Марта прислала вам угрозу, что сварит меня в супе, если я умру?

Он посмотрел на меня.

И вдруг, едва заметно, устало усмехнулся.

Это было так неожиданно, что я едва не забыла, что сержусь.

— Почти, — сказал он. — Она написала: “Листья листьями, а девка горит”.

— Поэтично.

— Для Марты — почти нежно.

Он вошёл, закрыл дверь и остановился на расстоянии нескольких шагов. Будто комната принадлежала мне настолько, что даже он не хотел пересекать границу без разрешения.

Странно.

Приятно.

Опасно.

— Что у вас? — спросила я, кивнув на свёрток.

Рейнар посмотрел на ткань, словно сам вспомнил, зачем пришёл.

— Мазь. После контакта с сердцевинной магией могут болеть руки.

Я только теперь заметила, что пальцы действительно ноют. Под ногтями проступили едва заметные зелёные полоски, как следы травы.

— Вы сами принесли?

— Да.

— Не доверили Сивке?

— Это драконья мазь. Она обожгла бы её.

Он подошёл ближе и положил свёрток на столик.

— Нанесите перед сном.

— Спасибо.

Слово вышло тихим.

Он кивнул, но не ушёл.

Я ждала.

Он смотрел на камин.

Пламя вело себя подозрительно прилично.

— Лист остался, — сказал Рейнар.

У меня сжалось сердце.

— Не исчез?

— Нет.

— Это хорошо.

— Это опасно.

— У вас всё хорошее сначала опасно?

Он перевёл взгляд на меня.

— В моей жизни — да.

Слова прозвучали без жалости к себе. И оттого стало грустнее.

Я подалась вперёд, плед соскользнул с плеча.

— Рейнар, я видела её.

Он не спросил кого.

Лицо сразу закрылось.

— Нет.

— Да.

— Оранжерея показывает то, чего человек боится увидеть.

— Тогда почему она говорила о брате?

Его глаза резко потемнели.

— Что?

Вот теперь я поняла: он действительно не знал.

Или не хотел знать настолько упорно, что знание не могло пробиться.

— Она сказала: “Он не должен был прийти. Брат.”

Рейнар стоял неподвижно.

Только рука на спинке кресла сжалась так, что дерево тихо хрустнуло.

— Элиана была близка с Дарреном, — сказал он через паузу. — Он часто приезжал. После её смерти… он требовал расследования.

— И вы позволили?

— Да.

— Что он нашёл?

— Ничего. Пожар уничтожил следы.

Я не стала говорить, что пожары редко уничтожают только то, что удобно.

Он и сам это слышал в моей тишине.

— Даррен Сорель прибудет завтра, — сказал Рейнар.

Холод прошёл по спине.

— Завтра?

— Он уже был в пути, когда… — Рейнар замолчал. — Его пригласили на совет по поставкам южного зерна. Я не отменил визит.

— Красивый чужой, — прошептала я.

— Что?

— Горошина сказал, что придёт красивый чужой. С духами и гнилым серебром.

Рейнар смотрел на меня странно.

— Дух кладовой говорил с вами о Даррене?

— Он не назвал имени.

— Но вы решили, что это он?

— Пока в этом доме все странные предупреждения оказываются полезнее нормальных объяснений.

Он прошёлся по комнате. Один раз. Другой. Словно клетка была слишком мала для зверя под кожей.

— Вы будете держаться от него подальше.

Я закрыла глаза.

— Только не снова.

— Лиара.

— Рейнар. Вы можете не верить мне, но перестаньте разговаривать так, будто я табурет, который нужно переставить в безопасный угол.

— Даррен не табурет. Он опасен.

— Поэтому вы опять ничего мне не скажете?

— Я говорю: он опасен.

— Это не объяснение. Это табличка на двери.

Он остановился.

— Даррен любил сестру.

— И?

— Люди, которые любят мёртвых, иногда ненавидят живых за то, что те заняли воздух рядом.

Вот это я поняла.

Слишком хорошо.

— Я не занимала её воздух.

— Для него — заняли.

Я смотрела на него снизу вверх и вдруг увидела, как сильно он не хочет завтрашнего дня. Не из-за политики, не из-за зерна, не из-за приличий. Из-за того, что появление Даррена снова внесёт Элиану в комнаты не портретом, не шёпотом, а живым голосом человека, который имеет право скорбеть.

Право — и, возможно, причину лгать.

— Вы боитесь его? — спросила я.

Рейнар медленно повернул голову.

— Нет.

Ответ был слишком быстрым.

— Хорошо. Тогда чего?

Он усмехнулся без радости.

— Вашей привычки задавать вопросы при людях, которые умеют отвечать ядом.

— Я постараюсь не пить из его рук.

— Кто вам это сказал?

— Горошина.

— Мне начинает казаться, что в этом доме только я не получаю полезных советов от кладовой пыли.

— Попробуйте сахар.

На этот раз он почти улыбнулся.

Но улыбка тут же исчезла.

— Лиара, — сказал он тише. — Завтра будет неприятно.

— Мой брак начался с подмены у