Попаданка в тело опозоренной невесты - Юлий Люцифер Страница 27

Сказано было тихо, но очень точно.

— Спасибо, — сказала я. — Значит, вернусь умнее.

Когда я вышла в нижний двор, лошади уже были готовы. Ночь держалась на грани рассвета — не чёрная, а тёмно-синяя, как сталь перед холодом. Каэлин затягивал перчатку на руке, и даже это движение у него выглядело как часть приказа. Тарвис стоял у карты, прижатой к седлу, и что-то негромко объяснял двум всадникам.

Каэлин поднял взгляд на меня. Окинул с головы до ног быстро, цепко.

— Сможешь ехать долго?

— Если не собираетесь посадить меня обратно в кресло и назвать это заботой, то да.

— Я спросил не ради спора.

— Тогда да.

Он коротко кивнул. И сам подал мне руку, когда я ставила ногу в стремя.

На миг наши пальцы сомкнулись крепче, чем требовалось для помощи. Совсем недолго. Но я успела почувствовать: он тоже не спал, тоже устал, тоже уже слишком глубоко внутри этого кошмара, чтобы позволить себе хоть одну неверную слабость.

Поэтому, конечно, руку он отпустил сразу.

Мы выехали до первого света.

Дорога сначала шла вдоль замковых стен, потом резко сворачивала в северный лес. Воздух был колючим и влажным, лошади шли быстро, копыта глухо стучали по мёрзлой земле. Никто не разговаривал почти четверть часа. Только плащи трепал ветер, и где-то далеко кричала ночная птица.

Потом Тарвис поравнялся со мной слева.

— Держитесь ближе к дороге. Здесь старые корни, лошадь может оступиться.

— Я заметила, что вы стали со мной вежливее, — сказала я.

Он хмыкнул.

— С тех пор, как вы перестали быть просто опозоренной невестой, а стали кошмаром для половины этого дома, у меня появились новые поводы для уважения.

— Звучит почти как комплимент.

— Не привыкайте.

Мы ехали ещё какое-то время молча. Потом я всё же спросила:

— Вы сказали в башне, что долго смотрели на каждую новую невесту. Сколько их было после Севейны?

Тарвис мрачно посмотрел вперёд.

— Официально — ни одной. Неофициально… разговоры шли. Две семьи почти дошли до помолвки, потом вдруг всё срывалось. Одна девушка заболела и уехала. Вторая отказалась в последний момент, хотя до этого считалась почти согласной. Тогда я думал, что это случайность. Теперь думаю иначе.

— Значит, Эйрин искал нужную кровь долго.

— Да. Но не вслепую. Он собирал ветви, записи, женщин, дальние линии. Выбирал. Проверял. Сначала через родство, потом через знаки, потом уже через близкий брак.

Меня передёрнуло.

— И никто его не остановил.

— Старые лорды редко встречают слово «нет», если долго внушают всем вокруг, что делают это ради дома.

Впереди ехал Каэлин. Я видела только его спину, тёмный плащ и ровную посадку. Но чувствовала: он слушает. Всё. Каждое слово. И молчит не потому, что ему нечего сказать, а потому что сказанное Тарвисом уже врастает в него как нож.

Когда лес стал гуще, дорога сузилась. Один из всадников ушёл вперёд разведать поворот к чёрному озеру. Мы замедлились. Каэлин наконец обернулся.

— Ты бледная.

— Какая наблюдательность.

— Голова?

— Немного.

Он придержал коня, поравнялся со мной.

— Если начнётся ещё один приступ, скажешь сразу.

— А вы сразу перестанете отдавать приказы тоном палача?

— Нет. Но, возможно, выберу другой.

— Какая щедрость.

Угол его рта едва заметно дёрнулся. Не улыбка. Почти память о ней.

Это исчезло быстро, но я успела увидеть. И от этого стало ещё опаснее — потому что в мужчине, с которым легче спорить, чем доверять, вдруг мелькает живое.

— Тарвис, — сказал он, не отводя взгляда от дороги, — расскажи ей.

— Что именно?

— То, что должен был сказать ещё раньше. Про север и кровь рода.

Старик мрачно кашлянул, будто не хотел, но давно понимал, что придётся.

— Северные земли Арденов долго держались не только на людях и стали. Здесь была старая магическая связка. Род, земля и брачный союз. Не в красивом смысле из баллад. В практическом. Женщина определённой линии входила в дом, печать закрепляла связь, и север… отзывался. Урожаи становились устойчивее, зимы мягче, шахты не сыпались, старые клятвы вассалов крепли.

— Звучит так, будто женщину встраивали в фундамент, — сказала я.

— Почти так и было, — ответил Тарвис. — Только это называли священным союзом.

Каэлин тихо произнёс:

— Отец всегда говорил, что север — это долг крови. Я думал, он говорит о власти. Теперь понимаю: он говорил почти буквально.

— Почему всё рухнуло после первой жены? — спросила я.

— Потому что она умерла до того, как связь закрепилась полностью, — сказал Тарвис. — А ребёнок не выжил. Дом получил рваный контур вместо завершённого. Эйрин счёл, что дело в неправильном стечении, а не в самом ритуале. Вот и начал искать новую женщину той же линии.

Я долго молчала. Потом спросила:

— А если бы всё сработало так, как он хотел? Что было бы со мной? С Элинарией?

Никто не ответил сразу. Потом Каэлин сказал слишком ровно:

— Скорее всего, тебе не дали бы остаться собой.

— Красиво сказано.

— Я выбрал мягкую версию.

От этого стало только хуже.

— Что значит «не остаться собой»? — спросила я уже прямо.

Тарвис ответил глухо:

— Подчиняющие ритуалы. Изоляция. Лекарства. Беременность как можно быстрее. Замыкание женщины на доме и печати. Так, чтобы её воля стала вторичной по отношению к функции.

Функции.

Я сжала поводья так, что заболели пальцы.

— Значит, в этом доме уже давно не было невест. Только инструменты.

— Не все это понимали, — сказал Каэлин.

— А вы?

Он не ответил сразу.

— Я знал, что брак нужен дому. Что от него ждут многого. Что отец интересовался родословной Элинарии сильнее, чем прилично. Но до храма… до вспышки печати… я всё ещё считал, что речь идёт о власти, земле и старой гордости. Не о таком.

Это признание прозвучало сухо, но честно. И, пожалуй, именно поэтому я поверила.