Воин и Цветок - Яна Епринцева Страница 23

Я не кричу и не пытаюсь сопротивляться. Все силы уходят только на то, чтобы хоть немного усмирять ту боль, что железными когтями раздирает изнутри.

Мне так больно, что невозможно дышать, невозможно говорить, воспринимать действительность, думать. Я могу только плакать.

В учебниках написано, что слёзы — это обезболивающее, они должны помогать. Но почему же со мной это не работает? Почему я по-прежнему чувствую себя так, будто мою душу рвут на части? И я даже не верю, что когда-нибудь это пройдёт, и мне станет хоть немножечко легче.

Как он мог? Знал, что отдаст другому! С самого начала знал! Он ведь так и сказал — боги дали знак. А с богами он говорит ещё тогда, в лесу у того заповедного дуба.

Знал, и всё равно воспользовался мной. Лишил невинности. Стал моим первым.

Острая вспышка боли в груди заставляет задохнуться. Стал моим первым. Стал тем, кого невозможно забыть, как ни старайся. Тем, кого я буду вспоминать всю оставшуюся жизнь.

Если бы он был честен, если бы поступил по совести… Забыть парня, что спас меня в лесу, вполне возможно. А вот того, кто стал моим первым мужчиной… Разве его можно забыть?

Сокол опускает меня на землю. Оборачивается человеком и обхватывает за плечи, притягивая к себе.

— Вот это драгоценный дар богов! — восклицает, заглядывая мне в лицо. — Я и подумать не мог, что ты достанешься мне вот так. Не думал, но хотел. Ох, как хотел! Красавица моя, цветочек, ягодка… как же ты хороша! Тогда в лесу я сразу решил, что ты станешь моей, во что бы то ни стало. Если бы золота не хватило, я бы дрался за тебя! Вызвал бы любого на поединок. Знай это, душа моя.

Смотрю в довольное лицо моего хозяина, и мутить начинает.

Он молод, даже моложе, чем Ратибор. Но при этом огромен, не по годам развит физически, с резкими чертами: крупным прямым носом, полными губами. На обветренном лице, как угли сверкают чёрные глаза. Жадный взгляд их прожигает насквозь, заставляет сжиматься моё истерзанное сердце.

Я ненавижу его. Яробор считает меня просто вещью. Игрушкой, которую можно купить или отобрать у соперника силой. И это торжество на грубом лице вызывает у меня желание сделать ему больно, хоть как-то, но стереть эту мерзкую ухмылку, заставить его страдать.

— На твоём месте я бы так не радовалась, — цежу, вытирая слёзы.

— О чём ты? — улыбка Яробора тускнеет, он ловит мой взгляд и удерживает его с настороженным вниманием.

Страх холодит внутренности. Надо промолчать. Разум вопит об опасности, но в этот миг мне плевать на доводы рассудка.

— Ратибор опередил тебя.

— Опередил? — переспрашивает растерянно.

У меня в груди зарождается чувство злобного ехидства. Не ожидал! А вот я сейчас подпорчу тебе праздник!

— Думаешь, получил ценный подарок? Как бы не так! Тебе подсунули испорченный товар. Что на это скажешь?

Губы воина складываются в жёсткую складку, глаза прищуриваются.

Опускаю ресницы, втягиваю голову в плечи. Сейчас он меня убьёт. Или вышвырнет прочь, как ненужный мусор.

— Идём в дом, — Яробор выпускает меня из своего могучего захвата, но почти сразу же вновь возобновляет физический контакт — хватает сильными пальцами за запястье.

Я не чувствую облегчения. Уверена, расплата за опрометчивые слова, за ночь с Ратибором ещё впереди. Разве может быть иначе? Не может, я точно знаю. От мужчин, от этих лицемерных, надменных, жестоких созданий можно ждать только злобы и наказаний.

И неважно, в этом мире или в том, где я родилась. Не имеет значения, кто передо мной: холеный толстосум, за которого хотела выдать меня мать, или необузданный воин-сокол. Их суть не меняется, она одна в каждом из миров. Уж Ратибор заставил меня в этом убедиться.

Яробор распахивает дверь и тащит меня вглубь дома.

— Добрава! — ревёт во весь голос, увлекая меня вслед за собой.

— Здесь я! Чего разошёлся? — откуда-то сбоку выныривает высокая женщина в тёмном закрытом платье.

Она немолода, но и старухой её тоже не назовёшь. Строгое лицо безучастно, серые глаза смотрят внимательно, но без тени любопытства.

— Вот, принимай! Хозяйку в дом привёл. Что скажешь? Хороша?

Яробор подталкивает меня вперёд и, расправив плечи, довольно улыбается.

— Хороша. Твоя правда. Да только не больно счастлива с виду. Силой увёл? Ну признавайся, — Добрава переводит невозмутимый взгляд на мужчину.

— Как иначе? По-другому такой цветок не получишь. А ты мне не зыркай, не зыркай глазами-то! Забирай. Устрой мою красавицу как надо, как положено, чтобы ни в чём не нуждалась.

С силой толкает меня вперёд, так что едва удаётся устоять на ногах. Охаю, вспыхиваю, чувствуя, как болезненно тянет в груди. Вот так он и будет со мной обращаться, швырять, как куклу. Слёзы вновь выступают на глазах, но я прилагаю волевое усилие, чтобы не дать им пролиться. Нельзя показывать слабость. Не стоит доставлять грубияну такое удовольствие.

Добрава качает головой.

— Силушку прибереги. Зашибёшь ненароком. Идём, девонька.

Жестом приглашает меня следовать за ней куда-то вглубь дома. Поколебавшись всего секунду, иду. Да и какая, по сути, разница? Иди за ней, оставаться здесь… Внутри с каждым мгновением всё леденеет, застывает и покрывается твёрдой коркой. А я только рада этому, потому что просто не в силах терпеть боль от разбитого сердца.

Глава 28

Добрава идёт впереди — высокая, прямая, как палка. Связка тяжёлых железных ключей на её поясе глухо звякает в такт шагам. Этот звук отдаёт у меня в ушах похоронным набатом.

Сожаление, горькое, безысходное сожаление заливает грудь холодной волной. Что же я наделала? Зачем сбежала в тот день из дома? Зачем поехала через лес? Зачем вышла из машины? Нужно было сдать назад, включить дворники или просто ехать дальше с чёртовой вороной на стекле, хотя бы до тех пор, пока не выехала к ближайшей заправке или на оживлённую трассу.

Не стоило верить Ратибору. И уж тем более спать с ним! Какая же я дура! Ведь если бы не поддалась чувствам, если бы сдержалась, то сейчас не было бы так больно.

Каждый шаг даётся с трудом. Но я иду. Дальше от него. Того, кто сам, своими руками, толкнул меня в объятия Яробора и ушёл, даже не взглянув на прощание.

Всхлипываю, зажмуриваюсь, стремясь скрыть слёзы. Но они, предатели, всё равно текут по щекам.

Добрава оборачивается на одно мгновение и качает головой.

— Что уж теперь слёзы лить, девонька? Не горюй, перемелется —