Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен Страница 2

Лесную мелочь Марья знала хорошо. Не всю, конечно. Всю, наверное, не знал даже тот, кто лесом правил. Но достаточно, чтобы понимать: в бор без оберега ходит либо глупый, либо слишком самоуверенный. Марья не была ни тем, ни другим, хотя в деревне по этому поводу спорили.

Она провела пальцами по узлам, проверяя, не распустился ли какой. Тихон вдруг притих и посмотрел на венок слишком пристально — не как на обычный оберег, а как на вещь, которая могла заговорить и выдать его с головой.

— Ты чего на венок смотришь, как кот на сметану? — спросила Марья.

— Хороший венок, — быстро сказал он. — Крепкий.

— Это я и без тебя знаю. Я его сама плела.

— Вот и говорю. Руки у тебя хорошие. Только характер…

Марья медленно положила венок в корзину.

— Договаривай.

— Характер как крапива под забором. Вроде полезная, а голыми руками не возьмёшь.

— Зато всякая скотина не жрёт.

Домовой открыл рот, потом закрыл. Довод был крепкий, но суетливость его Марье не понравилась. Обычно Тихон лез к новым оберегам с советами: куда подвязать, чем усилить, какую траву зря положила. Сейчас же будто боялся смотреть.

— Ты к венку не прикасался?

— Я? Да чтобы я! Да я к твоим травам без спросу ни ногой!

Марья молча посмотрела на сапоги.

Тихон кашлянул.

— Это другое.

— Конечно. Там ты был не ногой, а руками.

Она спрятала за пазуху маленький мешочек с солью и взяла рабочую красную нить — без глупых привязок к женихам. Ею можно было перевязать траву, отметить дерево, остановить кровь, если порез окажется глубже, чем хотелось бы.

— В бор сегодня глубоко не ходи, — сказал Тихон уже тише.

— Началось.

— Не началось, а говорю тебе по делу. Птицы с утра кричали не так, молоко в крынке скисло, а за печью трижды стукнуло.

— Один раз стучал ты, когда прятался от полыни.

— Один раз я. Два раза не я.

Марья замерла на короткий миг. Не от страха, скорее от привычки слушать то, что прячется под словами. Тихон был ворчуном, самодуром и вредителем домашних сапог, но пустых примет не любил. Если уж тревожился, значит, что-то чуял.

— Мне нужен зверобой с дальней поляны и корень медвежьего ушка. У Федосьиного мальца жар третий день, простыми отварами не сбивается.

— Так послала бы кого.

— Кого? Старостиного племянника? Он траву от бороды не отличит.

— Можно было попросить кузнеца.

— Чтобы он принёс мне охапку папоротника и сказал, что муж лучше знает?

Тихон тяжело вздохнул.

— Я же не против, что ты умная.

— Благодарю. Разрешил.

— Я против, что ты одна прёшься туда, где сегодня нехорошо.

Марья взяла корзину. Венок лег сверху, лёгкий, сухой, пахнущий горечью и солнцем.

— Если слушать все приметы, можно вообще не выходить из избы и умереть от скуки. А скучная смерть мне не подходит. Люди разочаруются.

Она уже дошла до двери, когда Тихон нахмурился и поднял палец.

— И с незнакомыми мужчинами в лесу не разговаривай!

Марья обернулась. Утренний свет упал ей на лицо, край платка и корзину с венком.

— Если встречу мужчину в лесу, сначала спрошу, не ты ли его подослал. А потом уже решу, бить или лечить.

За спиной домовой ещё что-то ворчал про неблагодарных хозяек, дурные приметы и девичье упрямство, но Марья уже не слушала. Она толкнула калитку и вышла на дорогу, уверенная, что день просто начался с обычной домашней ссоры.

Обережный венок в корзине лежал спокойно. Почти спокойно.

Дорога через Заречье занимала четверть часа, если идти быстро и не останавливаться. Но пройти быстро через деревню с корзиной, платком на голове и репутацией девки, которая «и лицом пригожа, и травы знает, да характером всё портит», было почти невозможно. Заречье уже проснулось: у колодца скрипел ворот, за плетнями лаяли собаки, петух на заборе орал так, будто лично возвещал конец света или чью-то свадьбу.

Баба Параска перехватила Марью у плетня вместе с Ульяной и, конечно, сразу завела речь о кузнеце. Марья честно признала, что мужчина он хороший, только пусть сначала научится разговаривать с женщиной, а не с подковой. Ульяна прыснула в кулак, Параска поджала губы и заявила, что дом без мужика — не дом.

— С некоторыми мужиками и дом не дом, а испытание на терпение, — ответила Марья и пошла дальше, не дожидаясь нового приступа заботы.

По дороге её успели пожалеть за одиночество, предупредить об опасных временах и едва не лишить припасов: чужая коза сунула морду в корзину, но была поймана за рог и возвращена хозяевам с угрозой научить её гадать на женихов. Заречье смеялось, ахало, крестилось и всё равно смотрело на Марью так, будто её непременно надо к чему-нибудь пристроить.

Но у колодца стояла Агафья.

Сваха появилась там будто случайно. В руках у неё была пустая крынка, на плечах — светлый платок, лицо мягкое, приветливое, всё в мелких морщинках, от которых улыбка казалась доброй. Только глаза не улыбались. Они внимательно следили за Марьей, за её руками, за корзиной и за обережным венком, лежавшим поверх холстины.

Марья замедлила шаг.

— Доброе утро, Марьюшка. Всё в лес торопишься?

Марья почувствовала, как утренний шум деревни будто отступил на шаг. Ничего страшного не случилось. Никто не крикнул, не упал, не предсказал беду. Но почему-то именно сейчас ей впервые за утро стало не по себе.

— Доброе утро, Агафья. Если вы опять про кузнеца, то у него, надеюсь, всё хорошо. Особенно с подковами. С ними он ладит лучше, чем с людьми.

Агафья улыбнулась, будто Марья сказала что-то милое, а не попыталась сразу поставить забор посреди разговора.

— Да что ты, Марьюшка. Разве ж я только про кузнеца? Женихов на свете много, а девичий век короткий. Оглянуться не успеешь, как все добрые по чужим дворам разойдутся.

— Пусть идут осторожно. Дороги нынче грязные.

Улыбка Агафьи стала чуть шире. Она не обиделась, не всплеснула руками, не принялась охать, как Параска. В этом и было неприятное: большинство деревенских женщин на Марьины колкости либо сердились, либо смеялись, а Агафья пропускала их сквозь себя, как вода пропускает камень.

— Всё шутишь. А сердце-то не обманешь.

— Моё сердце со мной договаривается напрямую. Через свах не передаёт.

— Молодая ещё. Думаешь, сама всё решишь, сама всё выберешь.