Землянка раздора - Ольга Реммер Страница 2

Мое тело отвергало эту чуждую пищу. Тучка, после одного осторожного обнюхивания, отворачивалась с таким видом царственного презрения, будто ей предложили дохлого таракана вместо тунца. Она худела, ее блестящая шерсть тускнела, но в ее янтарных глазах по-прежнему горел непокорный огонек. Она охотилась в нашем каменном мешке на несуществующих мышей, лазила по решетке, будто это была домашняя стенка, и требовательно тыкалась лбом в мою руку, заставляя чесать ее за ухом. Ее ритуалы, ее упрямая верность привычкам — вот что оставалось нашей единственной хронометрией.

Я следила за циклами вспышек и кормлений, пытаясь вести счет в уме. Но скоро цифры спутались и потеряли смысл. Что такое «день», если он не несет в себе рассвета, а лишь приносит новую порцию безысходности? Соседки по несчастью, те самые странные существа за решеткой, вели себя тихо. Плач той, что с пальцами-стеблями, давно стих, сменившись апатичным оцепенением. Мы иногда переглядывались, и в их многочисленных глазах я читала ту же истощающую душу тоску, ту же усталость от страха, который стал фоном, как этот вечный гул в стенах.

Я сама превращалась в тень. Силы уходили, утекали сквозь пальцы вместе с бесцветным временем. Мысли становились вялыми, медленными. Даже паника притупилась, стала глухой, ноющей болью где-то в глубине. Я цеплялась за тепло Тучки, спящей у меня на коленях, за ее мурлыканье, которое казалось теперь единственной реальной вибрацией во всем этом искусственном мире. Иногда мне снилось то самое окно, сковорода, солнечный зайчик. Но сны были хрупкими, как мыльные пузыри, и лопались, едва я открывала глаза, натыкаясь взглядом на холодную решетку.

И вот, в конце одного такого неотличимого от других цикла, когда я чувствовала себя абсолютно вымотанной, опустошенной до дна, почти примирившейся с этой вечной серой петлей, раздался знакомый, леденящий душу звук.

Не тихий скрежет кормушки, а тяжелый, гулкий скрежет основной двери. Тот самый, что возвещал появление Них.

Тучка мгновенно проснулась. Ее тело напряглось, уши прижались. Из ее горла вырвалось низкое, предупреждающее рычание. В дальнем углу зашелестело, зашевелились испуганные тени.

Но прежде чем дверь сдвинулась с места, снаружи донеслось нечто новое. Не тишина и не привычный механический гул. Откуда-то издалека, приглушенно стенами, прорвалась отрывистая трель, похожая на выстрел, затем другой звук — глухой удар, словно что-то тяжелое рухнуло. Потом — крики. Но не крики страха, какие могли бы издавать мы, а резкие, отрывистые возгласы, скорее похожие на команды или боевые кличи. Воздух содрогнулся от низкого, вибрирующего гула, от которого заныли зубы.

Бой. Снаружи шел бой.

Сердце, уже привыкшее к немому ужасу, забилось в новом, лихорадочном ритме. Это хорошо? Это плохо? Любая перемена в этом аду могла нести как освобождение, так и смерть, еще более мучительную. Инстинкт самосохранения, заглушенный было апатией, проснулся острым, животным уколом. Спрятаться.

Одним движением, на остатках адреналина, я схватила Тучку, прижала к груди и отползла в самый дальний угол камеры, за тень выступающей балки. Здесь было чуть темнее. Здесь нас, возможно, не сразу увидят. Хотя бы не так быстро. Я вжалась в холодный металл, стараясь слиться с ним, затаив дыхание. Тучка не сопротивлялась, лишь тихо рычала, уставившись на дверь.

Скребущий звук открывающейся створки заглушил на секунду шум схватки снаружи. Дверь распахнулась не до конца, резко и неровно, будто ее толкнули с силой.

И в проеме показались не знакомые хитиновые твари.

Это были другие. Инопланетные рожи, как я мысленно окрестила их в первый же миг. Существа в одинаковых, плотно облегающих костюмах серо-стального цвета, но вот формы тел и голов под этими костюмами различались. Я мельком увидела вытянутый череп с крупными темными глазами; широкое, плоское лицо со складками кожи; голову, больше похожую на голову ящерицы с гребнем. Их движения были резкими, скоординированными. Они не смотрели на нас с безразличным любопытством жуков. Их взгляды, быстрые и оценивающие, метались по камере, сканируя пространство, и в них читалась не злоба, а напряженная целеустремленность.

Один из них, с ящероподобной головой, издал короткий, щелкающий звук, указывая в нашу сторону. Я закрыла глаза, прижав к себе Тучку, в последней, отчаянной надежде, что меня пронесет.

Но шаги, быстрые и твердые, уже приближались к моему углу.

Глава 3

Тучка, словно почуяв свободу, вырвалась у меня из рук и прошмыгнула в дверной проём.

Искра обиды вспыхнула тускло и тут же угасла, не в силах разжечь даже слабый огонек. Просто очередная капля в море безнадежности. Даже Тучка. Даже она. Словно последняя ниточка, связывающая с жизнью, лопнула беззвучно. Я не плакала. Слез больше не осталось, только сухая, всепоглощающая пустота, где раньше билось сердце. Я безвольно наблюдала, как инопланетянин с чертами ящера быстрым, точным движением поднес к моей голове небольшой прибор. Он издал тихий писк, и на его экране пробежали непонятные символы. Инопланетянин посмотрел на показания, затем на мою истощенную фигуру, закутанную в грязные лохмотья (откуда они взялись? я не помнила), и развел руками — жест, универсально понятный даже здесь: «Ничего ценного. Брак».

Он что-то прокричал своим на гортанном языке и двинулся дальше, к следующей камере. Меня оставили сидеть в пыли. Я и не пыталась встать. Какая разница?

Но через несколько минут он вернулся. Резко кивнул, указывая рукой в сторону двери. Повинуясь скорее инстинкту подчинения, выработанному в неволе, чем собственной воле, я поднялась и поплелась за ним. Он подвёл меня ко входу и жестом указал сесть на нары. Видимо, ждать дальнейшей своей участи. Но на что вообще могла рассчитывать забракованная всеми?

Я села на самый край, не глядя на них, уставившись в грязный пол. Воздух снаружи все еще гудел от отзвуков боя, пахло гарью и чем-то едким, электрическим.

И тогда в проеме двери, заливаемом теперь резким светом из коридора, появился Он.

Сначала в мозгу, отравленном образами хитин и щупалец, просто не нашлось категории. Высокий. Очень высокий. Широкие плечи, казалось, заполняли собой весь проем. Он был в чем-то вроде боевого облегающего костюма темно-серого цвета, который не скрывал, а подчеркивал невероятную, скульптурную мускулатуру — каждую выпуклость, каждый тяж. Это была мощь, воплощенная в плоти, но лишенная грузности, исполненная опасной, хищной грации. Лицо… Лицо было поразительно, шокирующе человеческим в своей основе — четкий овал, высокие скулы, твердый подбородок. Но все черты были высечены будто из гранита, с нечеловеческой безупречностью пропорций. А глаза… Они горели холодным, пронизывающим светом, как два куска полярного льда, в которых пляшут отраженные молнии. В них читался не просто интеллект,