Оборванная связь - Рина Рофи Страница 19

Уголки её губ задрожали от скрытой усмешки. Я сглотнула, пытаясь совладать с кашей в голове.

— Ягиня… — попробовала я, и имя странно легло на язык. — А может… может, мне не нужны силы?

Она повернула ко мне своё морщинистое, но удивительно живое лицо. Её острый взгляд будто просвечивал меня насквозь, видя не тёмные волосы и испуганные глаза, а то, что было под ними. Ту самую, потухшую сердцевину.

— Ой, не выдумывай, — отрезала она мягко, но твёрдо. — Это часть тебя, милочка. Как рука или нога. Можно её отрезать, да, но ходить будешь криво и всё время болеть. Ты и так, я смотрю, совсем на донышко села. Светишься еле-еле, как гнилушка ночью.

Её слова, такие простые и грубоватые, били прямо в цель. Я чувствовала это «дно». Ощущала эту «гнилушку» внутри себя каждый день.

— Да и что-то у тебя пусто внутри как-то совсем, — продолжила она, прищурившись. — Кто умер, что ль?

Вопрос был задан так прямо, так без обиняков, что у меня не осталось сил на защитные покровы, на привычное «всё нормально». Горло сжалось. Я просто кивнула, не в силах выдать ни звука. Глаза снова предательски наполнились влагой.

— Да, — прошептала я наконец, глядя на свои сцепленные на коленях пальцы. — Почти… почти двести лет назад. Муж.

Ягиня не ахнула, не начала утешать шаблонными фразами. Она тихо, по-старушечьи, цокнула языком.

— Ох, милочка… Демон, поди? Князь какой-нибудь?

Я снова кивнула, удивляясь, как легко это признание сошло с губ здесь, в захудалом автобусе, с этим мифическим существом.

— Да. Его отец Артамаэль… отправил его на границу. И он не вернулся.

Ягиня фыркнула, и в звуке было что-то вроде презрения.

— Артамаэль, — произнесла она имя, будто выплёвывая косточку. — Старая гнилая шишка. Всю жизнь только и делает, что ломает то, что само по себе расти не хочет.

Она помолчала, разглядывая меня.

— Ну, и ты, глупышка, всю свою светлую силу вместе с ним в могилу положила? Так нельзя.

Она потянулась к своей холщовой сумке, начала в ней что-то шуршать.

— Силу — это потом. На разломах. Сначала тебе отвар для сердца надо. Не для того, что стучит в груди, а для того, что ноет. Чтобы хоть немного отпустило. А то совсем иссохнешь, в прах превратишься, и никакие порталы тебе не помогут.

Она вытащила небольшую, потемневшую от времени деревянную фляжку и протянула её мне.

— На, выпей глоток сейчас. Не бойся, не отравлю. От тоски, от тяжких дум. Чтобы спать могла, не просыпаясь.

Я взяла фляжку. Она была тёплой на ощупь. От неё пахло не спиртом, а лесом после дождя, тёплой землёй, горьковатыми травами и чем-то ещё — слабым, древним сиянием.

Я посмотрела на Ягиню. На её спокойные, всё понимающие глаза. И впервые за долгие-долгие годы почувствовала не панику от того, что меня «раскрыли», а странное, щемящее облегчение. Кто-то видел. Не Дима с его заботой, но непониманием. А кто-то видел самую суть боли. И не боялся её.

Я открутила крышку и сделала маленький глоток. Напиток обжёг горло не алкоголем, а какой-то внутренней теплотой, которая тут же разлилась по всему телу, смягчая острые грани боли в груди. Это не было исцелением. Это было… перевязкой. Остановкой кровотечения.

— Спасибо, — хрипло сказала я, возвращая фляжку.

— Не за что, — она убрала её обратно в сумку. — Доедем, увидишь мой домик. Поговорим ещё. И насчёт силы… сама решишь. Но помни: мёртвого не вернёшь, а себя погубить — грех пострашнее. Он бы не одобрил, твой-то демон.

Она снова отвернулась, будто сказала всё, что хотела. А я сидела, чувствуя, как по жилам разливается странный, лесной покой, и смотрела в темноту уже не со страхом, а с тихим, осторожным ожиданием. Возможно, Добрянка — это не просто глушь. Возможно, это именно то место, куда меня привела не просто случайность, а сама уставшая от бега душа.

Автобус, фыркнув, оставил нас на обочине пыльной дороги у таблички «Добрянка». Воздух пах хвоей, сырой землей и далёким дымком печи. Тишина после грохота двигателя была оглушительной.

Ягиня ловко спрыгнула на землю, её движения были удивительно ловкими для «старушки». Я потянулась к её неказистой холщовой сумке.

— Давайте, я помогу донести.

Она обернулась и ткнула пальцем мне в грудь, точнее, в то место, где под курткой было пусто и холодно.

— Ты себе сначала помоги, — сказала она не без суровости, но глаза её светились чем-то вроде заботливой досады. — Вечером жду к себе. Как стемнеет. Домик у старых сосен, с резными ставнями — не пройдёшь мимо. Побеседуем.

Она повернулась, чтобы уходить, но на полпути обернулась ещё раз. Её взгляд стал пронзительным, серьёзным.

— И помни, милочка: твой муж не хотел бы тебе такой участи. Высушиться, потухнуть, бегать как затравленный зверёк. Я его не знала, но про таких, как он, слышала. Гордые. Сильные. Любили сильно. Таким не по нраву, когда их любовь в прах превращают.

Её слова ударили прямо в солнечное сплетение, заставив согнуться от внутренней боли. Она права. Белет… он бы ненавидел это. Ненавидел бы меня в этом жалком, испуганном, тёмноволосом обличье.

Ягиня смягчила голос.

— Делай, если не ради себя — то ради него. Силу вернём. И точку… — она снова ткнула пальцем в воздух у моего виска, а потом в область сердца, — вот здесь, и здесь, залечим. В голове все и душе. Чтобы помнила, но не болело каждым вздохом.

Она кивнула, словно поставив точку в разговоре, и зашагала по просёлочной дороге, быстро растворяясь в вечерних сумерках. Её фигура будто слилась с тенью от сосен.

Я осталась стоять у остановки с одной сумкой в руке, но с неожиданной тяжестью в душе. Тяжестью не страха, а… ответственности. Перед собой? Перед его памятью?

«Делай, если не ради себя — то ради него».

Это было неожиданным ключом. Саму себя я давно перестала считать кем-то, достойным усилий. Но его… его память. Ту, что я носила как тяжёлый, ледяной камень, можно было попробовать нести иначе. Не как гроб, а как… знамя. Как то, что должно быть защищено от полного забвения, от превращения в пыль.

Я вздохнула и пошла по указателю к дачному посёлку. Лёгкий, горьковато-травяной привкус её отвара ещё оставался на языке, приглушая остроту паники. В голове, вместо хаотичного вихря «беги-спрячься», зазвучали другие слова: «Вечером жду. Побеседуем».

И впервые за долгое время в этой мысли не было только страха. Было пугающее, но жгучее любопытство. И слабая, едва теплящаяся искра чего-то, что могло бы быть началом