Академия Высших: выпускники - Марта Трапная Страница 17

от нее не осталось ничего. Крыша местами провалилась, стены разрушились. До большого наводнения, которое здесь называли Большим Наводнением, фабрику окружали рабочие поселки, но их смыло цунами. Теперь рядом не было людей. Осталась только дорога невдалеке, но ей мало пользовались. Лучшего места и не найти, разве что придумать самому.

Полуразрушенное заброшенное здание в опасной близости от океана продавалось по чисто символической цене и, конечно же, Мурасаки купил его. Он не торопился с ремонтом. Зачем? Достаточно было силового поля, чтобы ничего не помешало работать. А серо-голубые стены, сливавшиеся с океаном, делали здание почти невидимым со стороны дороги.

Мурасаки выгородил себе несколько комнат и перевез в них свою вычислительную систему и часть библиотеки. Остальные мелочи типа холодильника и кровати купил на месте. Только робота-повара пришлось притащить почти нелегально, без интеллектуального блока. Но вычислительная система справилась с программированием, так что новый повар вполне сносно варил кофе, жарил пышные омлеты и даже иногда пек булочки.

Никогда еще ни к одной своей работе Мурасаки не подходил так тщательно. Он даже включил регулярный сон и еду в свой распорядок дня. Он не имел права на ошибку из-за усталости. Даже на небольшую неточность. Даже на крошечную погрешность. Потому что… он не знал, что будет потом. Будет ли у него вторая попытка? Сможет ли исправить ошибки? В каком виде он окажется в мире могильника? Его способности, безусловно, никуда не исчезнут, потому что они такая же часть его тела и его личности, как руки и ноги. Но сможет ли он ими пользоваться? Не исчезнет ли память?

Когда Мурасаки задумался о памяти, ему пришлось остановить расчеты на несколько дней, чтобы записать все важное на бумаге. Да-да, на обычной древней бумаге. Получилась толстая тетрадь, но зато теперь Мурасаки знал, что амнезия ему не страшна. Бумага никуда не денется, какие бы силы на нее ни действовали. Но на всякий случай он покрыл ее противогорючим составом.

Следующий вопрос, который заставил Мурасаки надолго задуматься, касался стабильности портала и туннеля. Сохранится ли он? Это во многом зависело от мира могильника. Но если портал не сохранится, то сможет ли он построить второй портал – оттуда сюда? Мурасаки не знал. У него было слишком мало данных. А что, если придется остаться там навсегда? Нет, что за дикость?! Но… он вспомнил печати. Вполне может быть, что они не позволят открыть портал наружу. И что тогда?

С другой стороны, он не знает, выживут ли они с Сигмой после усыпления Древних. Он знал, что надо делать, чтобы Древние снова уснули. Нет, не так. У него было мнение Констанции (и декана, как сильно подозревал Мурасаки) о том, что надо делать, чтобы Древние снова впали в спячку. Но у него не было ни малейшей гарантии, что это сработает. Даже если это сработало однажды. Тем более, если это сработало однажды. Древние обладают разумом, даже если не обладают телом. А это значит, что они умеют делать выводы. Может быть, одна только попытка приблизиться к ним вызовет шквал протеста, который разметает их с Сигмой на атомы, вместе со всем миром в придачу. Откуда ему знать? Он даже не знает, как убедить Сигму, что они знакомы. Что она – это она. Она не захотела слушать голос в голове, но захочет ли она слушать живого человека рядом? Поверит ли ему? Мурасаки не знал.

Он полюбил проводить вечера, глядя на океан. Иногда не отрываясь от своего рабочего места, а только устраиваясь напротив разлома в стене, откуда были видны волны и горизонт. Иногда выходил на берег, захватив ужин, и просто ел, смотрел на закат, слушал шорох волн и резкие крики птиц.

Чем меньше расчетов оставалось, тем чаще Мурасаки приходил на берег. И думал о Сигме. Он продолжал любить ее. А она? Он надеялся, что да. То, что случилось с ними, не может исчезнуть без следа. Даже если Сигма не помнит и не вспомнит его, он не может оставить ее там одну, как однажды уже оставил. Здесь это чувство разъединения было особенно острым. Почти таким же, как в день, когда Сигма исчезла. Только тогда Мурасаки копил его в себе, а сейчас, день за днем превращал его в портал.

В последний вечер, когда все было готово, Мурасаки тоже пришел на берег. На этот раз без ужина и даже без булочек. Океан спал, притворяясь пресным озером. Но Мурасаки было не обмануть. Он чувствовал его размеры и мощь, которая таилась в этом массиве воды. Где-то там, в семи километрах от берега едва различимо пульсировала кора – источник постоянных наводнений. Штормы. Тайфуны. Ливневые дожди. Ураганы. Все это было там, в океане, как в сумке с инструментами. Пока она закрыта, никто не знает, что в ней. Мурасаки вздохнул. Плохое сравнение. Океан – это поле метеорологических вероятностей, вот так будет точнее. Но все эти вероятности он знал и видел. Они для него были инструментами. Он мог ими воспользоваться в любую минуту. Достать нужную погоду или стихийное бедствие. Но сейчас они ему не нужны. Он не собирался забирать энергию ни у этого океана, ни у этой планеты. Для открытия портала нужны совсем другие силы.

Мурасаки собирался открывать портал в полночь. Мистика мистикой, но время играет роль. Не придуманные людьми часовые пояса, а черта, когда завтра превращается в сегодня, а сегодня становится вчера. В этот момент проще работать с вероятностями, можно не учитывать вектор времени. Проще достичь идеальной синхронизации.

Мурасаки думал, что предусмотрел все: поддержку силового поля, автономную работу вычислительной системы, уничтожение здания со всей начинкой, если он не вернется сюда спустя местные десять веков… Не говоря уже о вещах, которые он собирался взять с собой. Их было не так уж много, но тетрадь ведь не понесешь в руках. Особенно если туннель окажется с резким уклоном и придется падать. Или лететь вверх. Но вещи были собраны, рюкзак застегнут. Оставалось только ждать.

Мурасаки смотрел на закат, тающий в темноте. Уходящее светило и его отражение в воде исчезали почти одновременно, но от ряби волн казалось, что океанское солнце не хочет уходить, медлит, цепляется за волны и горизонт. Мурасаки любовался игрой света и тени, переходом цветов и не думал ни о чем. Он был спокоен, не как человек, а как константа в уравнении. Он уже встроил себя и свои намерения в существующий миропорядок, в законы вселенной. У него было право это сделать.