Бурый. Истинная для медведя - Алисия Небесная Страница 16

— Мираслава, не вздумай, — лениво бросает он, но я лишь усмехаюсь.

— Ишь какие они тут умные, — бормочу себе под нос, останавливаясь у окна.

Но внезапно раздается звонок. Буров. Как триггер. Одно упоминание его имени вызывает во мне вспышку ярости, которая обжигает изнутри.

Телефон у Глеба, но я уже слышу этот ровный, спокойный голос Бурова. Как будто он решает, ставит границы, решает за меня.

Гнев вскипает во мне, вспыхивает так резко, что я даже не замечаю, как рука сама тянется к ближайшей вазе. Крупной, тяжелой.

Секунда — и она уже летит, разбиваясь о стену. Громкий звук эхом разносится по комнате, осколки разлетаются по ковру, и в воздухе повисает напряженная тишина.

Глеб и Артём замирают. Я знаю, что он слышал.

— Мираслава… — голос Глеба становится ниже, тише, но в нем слышится предостережение.

Мне плевать.

— Ты на себя много берёшь, — бросаю в пространство, чувствуя, как внутри меня всё кипит. Не знаю, слышит ли меня Буров, но это и не важно.

Я не буду сидеть и ждать. Я не позволю ему решать за меня. Я найду выход. Или разнесу этот номер к чертовой матери.

Глеб не стал выключать звонок. Артём, видимо, не успел меня остановить. Всё происходит слишком быстро, но в моей голове всё складывается в четкую картину.

Я знаю, что просто так не уйду. Но я могу попытаться. Я не для того столько лет училась, чтобы позволять себя запирать.

— Мираслава… — Глеб пытается говорить спокойно, но в его голосе слышится предостережение. — Успокойся, детка. Тебе же это ничем хорошим не кончится.

Ошибаетесь.

— Вы меня не понимаете, — выдыхаю, чувствуя, как дыхание сбивается. Внутри меня пульсирует только одна мысль.

Бежать.

Кувырок. Осколок вазы, как молния, оказывается в моей руке. Сердце колотится, дыхание сбивается. "Опасно. Необдуманно", — шепчет внутренний голос, но сейчас это неважно. Краем глаза замечаю, как Глеб и Артём синхронно напрягаются. Их лица — как маски, но я вижу, что они не ожидали такого поворота.

— О-о-ой, киска, какая ты смелая, — лениво тянет Артём, но его глаза горят холодным огнём. В них — готовность к бою.

— Поосторожнее, а то порежешься, — с издёвкой бросает он, но я лишь усмехаюсь.

— Или порежу тебя, — огрызаюсь, сжимая пальцы вокруг острого стекла. Мои вены пульсируют от адреналина.

Глеб делает шаг вперёд, хищник, готовящийся к прыжку. Я тут же отвечаю ему шагом назад, контролируя дистанцию.

— Ты сейчас не в том положении, чтобы диктовать условия, — его голос звучит твёрдо, но без угрозы. Сдержанный.

— Я вам не кукла! — кричу, чувствуя, как злость закипает внутри. Кровь стучит в висках, и я готова взорваться.

Артём и Глеб переглядываются, как два хищника, решающие, кто первым бросится в атаку. Но они ошибаются, мальчики.

Резкий рывок вперёд, разворот корпуса, и осколок скользит по моей коже, оставляя кровавый след.

— Твою мать, — выругивается Артём, но я уже обхожу его сбоку, как тень.

Слишком быстрый. Его пальцы ловят моё запястье, и я чувствую, как осколок вырывают из моей руки. Короткая вспышка боли, но она быстро исчезает, затмеваемая гневом.

Второй удар. Глеб перехватывает меня, разворачивает резким движением, но не причиняет боли. Его хватка жёсткая, но не жестокая. Без вариантов.

— Хватит, — его голос звучит глухо у моего уха, как гром среди ясного неба.

Мои руки зажаты, дыхание сбивается, грудь вздымается, как у загнанного зверя. Артём стоит напротив, небрежно отряхивая рукав, как будто ничего не произошло.

Он поднимает на меня глаза, и в них я вижу что-то новое — смесь угрозы и предупреждения.

— Мираслава, перестань, — его голос низкий, без капли раздражения, но с предупреждением. Хриплый, как у дикого зверя.

Глеб тоже не улыбается. Его взгляд ледяной, оценивающий.

— Ты пока что студентка. Мы — охотники, — добавляет, и я чувствую, как внутри меня всё сжимается от его слов.

Глеб качает головой, его движения медленные, но уверенные.

— И если мы позволяем тебе дерзить, это не значит, что мы не умеем ломать таких, как ты, — его слова режут меня, как ножом.

— Я же вроде как неприкосновенна, — рычу от бессилия, пытаясь вывести их на эмоции. Но они остаются холодными, как лёд.

Артём ухмыляется, его улыбка — это смесь угрозы и презрения.

— Пока что мы сдерживаемся, — бросает он, и я чувствую, как внутри меня поднимается волна ярости.

— Но если ты ещё раз нападёшь… — голос Глеба становится ниже, как раскаты грома. — Мы тебя успокоим. И будет больно, — его слова звучат как приговор.

Меня усаживают в кресло, как куклу. Жёстко, без лишних движений.

— Сиди тут, — рычит Артём, и его голос звучит, как раскат грома.

В этом рыке нет места снисхождению. Он не шутит. Его глаза — ледяные осколки, которые режут глубже любого ножа. Замечаю его регенерацию: порез, оставленный мной, исчез, как будто его и не было. Я чувствую жжение на ладони, ещё одно доказательство моей глупости. Но я не успеваю додумать, потому что парни выходят, оставляя меня одну.

И в тот же момент дверь снова открывается. На пороге стоит Демид. Злой. Настороженный. Его глаза темнее обычного, как грозовое небо перед бурей. Движения плавные, уверенные, как у зверя, который только что почувствовал запах крови.

— Вот, значит, как ты показываешь свою взрослость? — его голос низкий, тягучий, с лёгкой насмешкой. Но в этой насмешке я вижу не веселье, а разочарование. Как будто отец смотрит на ребёнка, который снова устроил бессмысленный бунт.

Я молчу. Мне нечего сказать. Я даже не могу оправдаться, потому что он прав. Он стоит передо мной, спокойный, уверенный, неподвижный, как скала.

— Покажи, — его голос твёрдый, безапелляционный. Без вариантов. Я сжимаю ладонь сильнее, будто это может спрятать очевидное. Глупое упрямство.

Демид не торопится. Его рука движется медленно, не давит, но даёт понять, что выбора у меня нет. Я разжимаю пальцы, и капля крови скользит по коже. Не успеваю отдёрнуть руку, как его пальцы перехватывают её аккуратно, но так, что вырваться невозможно. Он изучает порез, и я чувствую, как воздух замирает вокруг нас.

— Собираешься истекать кровью каждый раз, когда злишься? — его голос звучит глухо, но в нём чувствуется сталь.

Я сжимаю зубы, не отвечаю, просто смотрю ему в глаза. Он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. Он достаёт платок и спокойно, без лишних движений, прижимает его к моей ране.

— Слушай внимательно, — наконец говорит он, его голос ровный, но