Единственный - Эли Хейзелвуд Страница 14

Он бормочет себе под нос, но вполне отчетливо:

— Они забыли упомянуть, что она сумасшедшая.

— Не забыли. Я в своем уме. А если и нет, то мне тоже забыли об этом сказать.

— Я сам буду судить.

Я фыркаю.

— Сэр, в том углу сидит зеленоглазое чудовище. Оно ждет момента, чтобы кинуться на меня, как барракуда, последнюю четверть часа. Настоящее безумие, я бы сказала, — это не признавать его присутствия.

— Зеленоглазое...? Мать твою, ты про... Алекс, — зовет он, и его тон становится значительно мягче. — Иди сюда.

По его команде из тени выходит крупный, густошерстный зверь с кисточками на ушах. Он грациозно потягивается, разражается пугающим зевком, стряхивает несуществующую пыль со своей коричневой шкуры и лениво бредет к Габриэлю, даже не взглянув в мою сторону.

Решила, что на сегодня с меня хватит гляделок, да?

Мне приходит в голову, что это животное похоже на кошек, которых я видела пару раз в заповедниках на нижних ярусах, когда была маленькой. Но Алекс раза в три-четыре больше самой крупной из них. И выглядит она проголодавшейся.

Точнее, выглядела. Пока не принялась тереться о ноги генерала и...

— Что это за звук?

— Это называется урчание.

— Это то, что она делает перед тем, как кого-то прикончить?

Я, наконец, поворачиваюсь к Габриэлю. И впервые я смотрю на него, пока он смотрит на меня. И он определенно пялится.

На мгновение он кажется ошеломленным. В его чертах проскальзывает удивление, невольное вздрагивание, какой-то ищущий взгляд, который напоминает мне, что во время церемонии на мне была вуаль. Возможно, он видел мои голограммы, но когда он потребовал привести меня в свои покои, он не имел ни малейшего представления о том, как я выгляжу. Сейчас он впервые видит мое лицо вживую.

Тишина затягивается. Габриэль тяжело сглатывает, наклоняет голову так, что я не могу разгадать его мысли, и, кажется, ему нужна минута, чтобы сориентироваться.

Так что я пользуюсь возможностью спросить:

— Это кошка?

— Родственница. Рысь.

Рысь. Да. Я смутно помню, как слышала это слово полторы жизни назад. От папы, который вечно пересказывал мне последнюю историческую статью, которую прочел. Он прикладывал ладонь к сенсору лифта, улыбаясь мне сверху вниз, пока ждал, когда я войду. «Это кошачьи», — объяснял он. — «В военной программе разведения их несколько. Некоторые почти одомашнены — они могут по-настоящему привязываться к людям. Из них выходят отличные компаньоны».

— А можно мне посмотреть на одну?

Смех. «Я посмотрю, что можно сделать, София».

Я спрашиваю:

— Она живет здесь?

— Она живет там, где ей вздумается, — отвечает Габриэль, поглаживая её по голове.

Это не сулит мне ничего хорошего.

— И ест она тоже того, кого вздумается?

— Можете не беспокоиться. У неё весьма изысканный вкус.

Я невольно смеюсь, и он улыбается в ответ. Но затем его лицо ожесточается, и он снова спрашивает:

— Вы понимаете, почему вы здесь?

Понимаю. Я осознаю, что это самый могущественный человек в крепости, что он ненавидит семью, в которую я вхожу, и что у него есть разрешение делать со мной всё, что угодно. Возможно, рысь — это последнее, о чем мне стоит беспокоиться в данный момент.

«А почему бы не о обоих сразу?» — спрашивает мудрый внутренний голос. И вправду.

Но истерики мне не к лицу. Я целитель, меня учили сохранять спокойствие под давлением. Если со мной должно случиться что-то ужасное, паника не поможет этого избежать.

— Я здесь, потому что вы заявили о Праве Первой Ночи. Что касается причины... Полагаю, это связано с тем конкурсом по замеру достоинств, в котором вы сейчас пытаетесь победить лорда Ларсена. — Я расправляю складки платья, но не отвожу взгляда. — Это кажется куда более вероятным, чем альтернатива: будто вы увидели меня через весь зал, влюбились без памяти и решили, что вам совершенно необходимо... Что вы делаете?

Он двигается быстро. В мгновение ока он уже возвышается надо мной, и прежде чем я успеваю помешать, его сильные пальцы обхватывают мой подбородок, поворачивая лицо к свету. Его челюсть ходит ходуном.

— Это был Леннарт?

— Что?

— Это был Леннарт?

Он не похож на человека, который любит повторять вопросы, но я понятия не имею, о чем он.

— Что вы имеете в виду?

— Синяк под глазом. Кто тебя ударил?

— О. — Я выдыхаю с коротким смешком, вспоминая, что умылась перед приходом сюда. — Нет-нет. Я помогала одному из инженеров чинить иллюминатор в северном крыле и... Нет. Леннарт бы не стал.

— А-а. — Он не отпускает меня, но хватка смягчается. — Ты целитель.

— Да. И Леннарт тоже. Он давал клятву не причинять вреда, как и я.

Габриэль делает шаг назад. Неохотно, возможно.

— Мне говорили, он куда менее искусен, чем ты.

— Ну... — я терпеть не могу ложную скромность. — Может, он еще подтянется.

Мы погружаемся в какую-то застывшую тишину, изучая друг друга. Драматическая разница в росте удваивается тем, что я сижу на кровати, а он стоит. Мне следовало бы дрожать от страха. Рационально я беспокоюсь. Но есть что-то в этом Альфе, в этой ситуации, в комнате, в густом аромате, окутывающем меня, что не дает моей системе впасть в панику.

Я знаю, что мне должно быть страшно, но я этого не чувствую.

Должно быть, именно поэтому я слышу собственный вопрос:

— Вы хотите, чтобы я разделась?

Он молча пялится. Не моргая. Совсем как его рысь.

— Я спрашиваю, потому что это платье стоило очень дорого, и у меня грандиозные планы продать его, чтобы заменить кое-какое оборудование целителей. Я бы предпочла, чтобы вы его не рвали. Я готова раздеться для вас. Если бы я знала, что возникнет такая ситуация, я бы настояла на чем-то менее хрупком. — Я жму плечами. — В мое оправдание скажу: для вас это поведение совершенно нехарактерно.

Его губы дергаются.

— И что же вы знаете о моем характере?

— Кое-что. Вы ненавидите лорда Ларсена и, вероятно, другие благородные Дома тоже, и кто вас за это винит? Обычно вы находите партнеров по постели менее официальными способами. Вы не кажетесь сексуально заинтересованным во мне, ни капли, что говорит мне: всё это — ради провокации. На мой взгляд, это сработает. О, и несмотря на то, что вы стали генералом, вы всё еще любите спать на полу. — Его глаза сужаются, и я бросаю взгляд на подстилку рядом с кроватью. Просто несколько одеял, расстеленных на твердой земле. — Не нужно обладать выдающейся наблюдательностью, чтобы понять: вы предпочитаете жесткую поверхность.

— А у тебя она есть.

— Что?

— Выдающаяся