Обреченные души - Жаклин Уайт Страница 118

— Когда ты это сделаешь, я буду Богом, который тебя услышит.

Его слова скользнули в пустые места, все еще дрожащие от афтершоков. Пульс грохотал в ушах. Мои конечности дрожали и были расслаблены, но именно его голос оставил меня по-настоящему разбитой.

— И в конце концов, — прошептал он; каждое слово было пропитано тихой уверенностью, — ты… твоя душа… будет принадлежать мне. Я сделаю тебя своей.

В этом обещании не было высокомерия. Только убежденность. Абсолютная, непоколебимая убежденность.

Истощение тянуло за края моего сознания: последствия божественного безумия и сокрушительной разрядки объединились, чтобы утащить меня в сон. Веки отяжелели, тело перестало слушаться. Золотой огонь в моих венах утих до управляемого уровня, оставив меня выжатой, но странно умиротворенной.

Но прежде чем сон смог полностью завладеть мной, я прошептала одну последнюю истину.

— Нет. Я всегда буду принадлежать себе.

А затем тьма проглотила меня целиком.

Отказ от принадлежности

Я проснулась в ранней утренней темноте; вкус божественности все еще оставался на языке.

Золотые и медные ароматы смешивались во рту, как враждующие армии: каждая сражалась за господство над территорией, которая ни одной из них по-настоящему не принадлежала. Тело ныло в местах, о способности которых чувствовать я уже и забыла: мышцы были напряжены от отчаянных извиваний на каменном полу, горло саднило от криков. Безумие отступило, как прилив, оставив после себя лишь обломки того, во что я позволила себе превратиться в его хватке.

Я смотрела в потолок, позволяя ясности омывать меня безжалостными волнами. Все, что произошло — каждое слово, каждое прикосновение, каждая отчаянная мольба, сорвавшаяся с моих губ, — отчетливо и безошибочно стояло в моей памяти.

Жар залил щеки: стыд грозил утопить меня. Я умоляла. Я ползала. Я предлагала себя двум богам так, словно была не более чем сосудом для их удовольствия, их власти, их божественных игр.

Нет.

Я сжала кулаки на каменном полу, впиваясь ногтями в ладони, пока укус боли не оттеснил наступающий стыд. Я не склонюсь под тяжестью этих чувств. Я не буду извиняться за то, что пережила безумие, которое они на меня навлекли.

Потому что именно этим оно и было — наваждением. Наказанием. Игрой, в которую бессмертные существа играли своей смертной пешкой.

Я села; движение было плавным, несмотря на протесты ноющего тела. Они использовали меня. Оба. Вален с его кровью, его укусом и расчетливым оставлением. Смерть с его приказами, его голосом и его самонадеянными заявлениями прав.

Твоя душа будет принадлежать мне.

Воспоминание о его словах зажгло во мне ярость, настолько чистую и идеальную, что она выжгла последние остатки стыда. Как он смеет? Как они оба смеют думать, что могут владеть мной, могут заявлять на меня права, словно я — территория, которую нужно завоевать?

Мои пальцы нащупали ошейник Валена, все еще застегнутый на горле, и я бесполезно дернула за него, зная, что он не поддастся моей смертной силе.

Мне хотелось кричать.

По крайней мере, жестокость Валена была грубой и честной, не оставляющей иллюзий относительно его намерений. Он ломал меня снова и снова, но не притворялся, что это нечто большее, чем власть надо мной. Он упивался моим унижением, так как оно питало некий чудовищный голод глубоко внутри него. В его действиях не было утешения, только холодная уверенность в том, что я существую для него.

Но Смерть… о, Смерть был куда более коварным. Его голос сочился интимностью, иллюзией утешения, переплетенной с обещанием доминирования. Он заворачивал свои истины в мягкие слова, которые успокаивали, но в то же время обвивались вокруг моего сердца, как змеи, вводя в искушение под видом понимания. Он предлагал утешение, утаивая при этом истинную глубину того, что он от меня потребует — моей готовности отдать не только плоть, но и душу.

Да, он говорил мне, что я для него не пустой звук. Да, он говорил, что хочет со мной поговорить. Но поступки через каменную стену говорили громче слов.

Он показал свое истинное лицо, когда я попросила его о помощи. После того как кровь Валена свела меня с ума, после того как меня бросили страдать в этом безумии в одиночестве, у Смерти хватило наглости насмехаться над моим отчаянием. Сказать мне, что мои мольбы были забавными. Заставить меня умолять его о помощи. Заявить на меня права так, словно я принадлежала ему.

Я ничья собственность. Я ничье развлечение.

Я подошла к углу, где мы со Смертью обменивались словами, где его рука держала мою. К тому месту, где всего несколько часов назад я с отчаянным голодом взяла его кровоточащий палец в рот.

— Наслаждаешься тишиной? — спросила я; мой голос был хриплым после сна и криков. — Или это тоже часть развлечения? Ждешь, пока я проснусь и позову тебя?

Слова повисли в воздухе между нами, хрупкие от обвинений. На мгновение я подумала, что он может сохранить свое божественное молчание, может счесть меня недостойной ответа теперь, когда моя полезность в качестве развлечения закончилась.

Затем цепи зазвенели о камень — звук, который стал для меня таким же привычным, как собственное дыхание.

— Ты думаешь, я находил развлечение в твоих страданиях? — голос Смерти выплыл из темноты, как клинок, завернутый в шелк: мягкий, но не менее опасный от своей нежности. — Что я получал удовольствие, наблюдая, как яд Вхарока действует в твоих венах?

— А разве нет? — мое разорванное платье лежало грудой черного шелка неподалеку, но я не сделала ни попытки подобрать его. Пусть он услышит мою наготу в моем голосе, если не может увидеть ее сквозь камень. Пусть знает, что мне больше нечего скрывать. — Ты ждал, пока я не буду в достаточном отчаянии, чтобы начать умолять. Пока у меня не останется ничего, кроме капитуляции.

Из его камеры донесся звук — не совсем смех, не совсем рык: что-то, обитавшее в пространстве между весельем и яростью.

— Так вот во что ты веришь? Что я слушал твои мучения с холодной отстраненностью, ожидая идеального момента, чтобы налететь и сыграть роль спасителя?

— А разве нет? — повторила я; теперь вопрос был острее, приправленный болью, которую я пыталась превратить в гнев. — Ты все слышал.

— Да, — слово упало, как камень в тихую воду. — Да, я все слышал. Я слышал, как ты кричала его имя. Я слышал, как ты умоляла его вернуться. Я слышал, как ты предлагала себя ему так, как