Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная Страница 107

Проклятая Бастет уже не говорила. Она кричала. Хрипло, надсадно, бешено. Каждый звук врезался в камень и отскакивал обратно.

— Я ненавижу вас! — рявкнула она так, что в факелах вздрогнул огонь. — Ненавижу! Вы пришли не спасти меня, а украсть у меня то единственное, что у меня осталось! Моё возмездие! Моё право на месть! Моё море крови, которое этот мир задолжал мне! Я разрушу все на своем пути. Все! Вы слышите? Весь этот город. Эти шакалы. Эти соколы. Эти ведьмы. Все поколения заплатят по долгам предков! Весь мир утонет в крови за мои страдания!

Последние слова она почти выплюнула, и в этот миг я поняла: она уже не услышит. Не нас, не их, не даже саму себя. Любовь в ней еще дергалась, еще вспыхивала на секунду, но тут же тонула в той черной волне ненависти, которую она кормила веками.

И именно тогда проклятые братья изменились.

Это не было мгновенное превращение, а что-то куда более страшное. Они словно выпрямились изнутри. Стали больше. Выше. Тяжелее. В зале сразу стало теснее, хотя никто не тронулся с места. Воздух налился такой древней, густой магией, что у меня заложило уши. Она шла от них волнами, и каждая такая волна напоминала не просто силу, а саму старую, допотопную волю мира, которая когда-то решала, кому жить, а кому быть навеки заключенным в проклятии.

Они больше не произносили и слова. Никаких разговоров про любовь или их общие мечты. Ни отчаянной попытки достучаться до той части души девушки, которую когда-то любили.

Просто пошли к ней.

Размашистыми, тяжелыми шагами, от которых задрожали не только плиты под ногами, но и сам воздух завибрировал между колоннами. Это уже не было похоже на встречу влюбленных. Это было похоже на то, как сама судьба, устав ждать, наконец поднимается и идет за своим, чтобы сделать то, что предначертано.

И только тогда Бастет-мумия испугалась по-настоящему.

Я увидела это сразу. Как в ее глазах вспыхнул не гнев, а животный, запоздалый страх. Она отступила. Потом еще. Потом резко развернулась, собираясь бежать, и именно это окончательно разорвало мне сердце, потому что на короткий миг она перестала быть богиней, мстительницей, чудовищем и порождением древней силы. Она стала просто женщиной, которая слишком долго жила одной яростью и вдруг увидела, что прошлое все-таки пришло за ней. Более сильное прошлое, которое сейчас в один миг могло разрушить все ее планы вновь.

— Нет! — закричала она. — Нет! Не подходите!

Но убежать у нее не получилось.

Проклятое существо догнало ее в несколько шагов. Не торопясь даже. Потому что бежать ей было уже некуда. Зал сам держал ее, храм сам привел нас в его сердце, а проклятие, которое веками разделяло их друг от друга, теперь само же и смыкалось вокруг нее.

Проклятый схватил Проклятую. И в тот же миг вокруг них с еще большей силой вспыхнула магия.

Она завертелась воронкой — густой, темной, наполненной красными и золотыми отблесками, будто весь зал внезапно начал стягиваться в одно место. Меня практически сорвало с места. Я почувствовала, как кровь между нашими с Сергеем и Ингваром ладонями вдруг начала раскаляться, что решетка уже не разделяла нас, а только условно обозначала пространство, которое перестало иметь значение.

— Держитесь! — заорал кто-то. Кажется, Саша.

Но было поздно. Воронка захватила и нас.

Не всех. Только тех, кого уже связала магия. Бастет. Проклятых братьев. Меня. Ингвара. Сергея.

Я даже не успела закричать. Пространство изменилось: зал, факелы, крики за решетками, Саша, Гор, Дикаст, Анубис — все рванулось назад, вниз, вбок, сразу во все стороны, и в следующую секунду я уже падала сквозь чужую магию, слишком древнюю, слишком сильную, слишком личную для всех нас.

И последнее, что я увидела перед тем, как храм исчез окончательно — испуганное лицо Саши. Искаженное не страхом даже. Хуже…

Тем выражением, с которым мужчина понимает: у него только что вырвали из рук то, что он не собирался никому отдавать никогда, даже ценой собственной жизни. «Опять быть драке!» — подумала я.

Глава 80

Мир не просто качнулся, его будто вывернуло наизнанку, а потом с силой швырнуло меня, нас — уже в другое место, в другой мрак. На несколько страшных мгновений я вообще перестала понимать: где верх, где низ, где мое тело, а где чужая магия, потому что все вокруг состояло из рваного света, древнего скрежета, красных вспышек и непонятной тяжести, тянувшей одновременно во все стороны. Только потом под ногами снова оказался камень, твердый, холодный, и я, пошатнувшись, судорожно вдохнула.

Мы оказались в пирамиде.

В той, что я видела раньше урывками, втянутая сознанием сквозь чужое проклятие, а теперь уже по-настоящему. И пирамида была уже не выглядела такой разрушенной, мертвой. Она будто ожила вместе с нами. Стоило нам появиться в ее сердце, как по стенам одна за другой побежали огненные дорожки, загорелись факелы, сначала тускло, потом ярче, потом так ровно и уверенно, будто их никто не разжигал магией, будто каждый факел сам вспомнил, для чего он был создан. Вместе с огнем ожили и надписи. Черные и красные письмена, вытянутые по стенам, по колоннам, по сводам, вспыхивали изнутри жутким багровым светом. Египетские иероглифы, древние символы и проклятия проступали все ярче, складываясь в живую сетку старой магии, от одного вида которой мне стало не по себе.

Я едва успела встать на ноги, когда увидела их…

Проклятый уже держал свою Бастет. Крепко. Так крепко, что вырваться у нее не было ни малейшего шанса, и при этом в его захвате не было ни грубости, ни желания причинить ей боль. Наоборот, в этой нечеловеческой, жуткой силе жила такая удивительная бережность… Он держал ее так, словно перед ним была не обезумевшая мстительница, не древняя тварь, поднявшая хранителей песков и залившая кровью храм, а та самая женщина, которую он когда-то любил и до сих пор не перестал любить, несмотря ни на что.

А Бастет брыкалась.

Не как величественная богиня и не как холодная царица возмездия. Она рвалась из рук проклятых братьев с яростью загнанного зверя, кричала, шипела, вырывалась, и в ее криках уже не было прежней торжественной ненависти. В нем был страх. Настоящий, живой, оскорбленный страх существа, которое вдруг поняло, что мир снова двинулся против ее воли. Она даже заплакала — зло, яростно, почти с ненавистью к собственным