Наследник для Миллиардера. Ты (не) сбежишь - Алиса Владимировна Громова Страница 85

И главное — смогу ли я жить без него? Без этого напряжения, без этого электричества, которое пронизывало воздух, когда он входил в комнату? Без чувства защищенности, которое он давал мне, даже будучи угрозой?

Я была отравлена им. Я была зависима.

И я, Елена Барская, больше не была невинной жертвой. Я была соучастницей. Я солгала ради него. Я покрыла преступление. Мы стоили друг друга.

Я вернулась к кровати. Села рядом, касаясь бедром его ноги под одеялом.

— Мы не сможем забыть это, Дамиан. Я не смогу забыть. Этот файл всегда будет стоять между нами.

— Мы не будем забывать, — он нашел мою руку, переплел пальцы. — Мы будем помнить. Это будет нашим напоминанием. О том, как близко мы подошли к краю. И о том, что мы выбрали шагнуть назад. Вместе.

Я посмотрела на наши руки. Его — широкая, смуглая, с разбитыми костяшками. Моя — тонкая, бледная, с кольцом, которое сияло в полумраке.

Красавица и Чудовище. Только в жизни Красавица не превращает Чудовище в принца. Она сама отращивает когти, чтобы выжить в его замке.

— Я остаюсь, — сказала я.

Он выдохнул. Глубоко, с шумом, словно задержал дыхание на три года.

— Спасибо.

— Но у меня есть условия.

— Любые.

— Больше никакой слежки. Никаких тайных отчетов детективов. Никаких «планов Б». Если у нас проблема — мы говорим. Ртом. Ты рассказываешь мне всё. Даже если это грязно, страшно или незаконно.

— Договорились.

— И Миша… — голос дрогнул. — Ты никогда, слышишь, никогда не используешь его как рычаг давления на меня.

— Клянусь, — он поднес мою руку к губам, прижался к ладони горячим лбом. — Клянусь своей жизнью.

В комнате повисла тишина. Не напряженная, а усталая, мирная тишина после битвы.

Мы сидели так долго. Я гладила его по волосам, чувствуя, как уходит напряжение из его тела, как он расслабляется, доверяясь мне.

В этот момент я поняла: он мой. Полностью. Без остатка.

Его сила, его власть, его жестокость — все это теперь принадлежало мне. Я держала сердце дракона в своих руках.

— Иди ко мне, — прошептал он, не открывая глаз. — Ляг рядом.

Я скинула туфли. Забралась на широкую кровать, легла поверх одеяла, стараясь не задеть капельницу. Прижалась к его здоровому боку.

Он тут же обнял меня, притянул к себе, уткнулся лицом в мою шею.

— Ты пахнешь домом, — пробормотал он. — Настоящим домом.

— Спи, — я поцеловала его в висок.

Он уснул почти мгновенно. Дыхание выровнялось.

Я лежала, глядя в потолок, где играли тени от падающего снега.

Руины доверия? Возможно.

Но на руинах можно построить крепость, которая будет прочнее прежней. Потому что теперь мы знали, где слабые места.

Мы прошли через огонь, воду и медные трубы лжи.

И мы выжили.

В дверь тихонько поскреблись.

Я чуть приподняла голову.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась лохматая голова Миши. За ним маячила испуганная няня.

— Мама? — громкий шепот сына прозвучал как пушечный выстрел в тишине спальни. — Папа проснулся?

Я прижала палец к губам.

— Тш-ш-ш. Иди сюда. Тихо.

Миша на цыпочках прокрался в комнату. Он был в пижаме с ракетами. В руках он сжимал того самого робота, которого подарил ему Дамиан.

Я протянула руку, помогая ему забраться на кровать.

Он устроился между мной и краем, с любопытством разглядывая спящего отца, трубки, бинты.

— Ему больно? — спросил он одними губами.

— Ему уже лучше, — так же тихо ответила я. — Потому что мы рядом.

Миша кивнул. Он осторожно протянул ручку и положил своего робота на подушку рядом с головой Дамиана.

— Пусть охраняет, — прошептал он. — Это Оптимус Прайм. Он самый сильный.

У меня защипало в глазах.

Я обняла сына одной рукой, другой продолжая держать руку мужа.

Вот она, моя вселенная.

Израненная, сложная, опасная. Но моя.

Дамиан шевельнулся во сне, его рука инстинктивно дернулась, накрывая маленькую ладошку Миши.

Замкнутый круг.

Семья.

Я закрыла глаза.

Завтра будет новый день. Будут юристы, пресса, восстановление бизнеса. Будет Элеонора Андреевна с её этикетом. Будут тени прошлого.

Но сегодня, в этой кровати, посреди заснеженной Москвы, мы были неприкасаемы.

Миша уснул быстро, как выключается лампочка. Его дыхание стало ровным, глубоким, с легким присвистом, который появлялся, когда он слишком уставал. Он спал, раскинувшись морской звездой, одной рукой обнимая шею отца, а другой — вцепившись в мою пижаму.

Маленький живой мост между двумя берегами, которые еще вчера были готовы начать артиллерийскую дуэль.

Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться и разрушить эту хрупкую конструкцию.

В комнате сгустились сумерки. Снегопад за окном прекратился, и теперь Москва сияла внизу холодным, равнодушным блеском. Огни «Москвы-Сити», проспекты, забитые машинами — все это казалось далеким, нереальным, словно картинка на экране телевизора с выключенным звуком.

Реальность была здесь.

В тепле тел под одеялом. В запахе детского шампуня и мужского пота, смешанного с антисептиком.

Дамиан не спал. Я чувствовала это по тому, как напряглись мышцы его здоровой руки, на которой лежала голова сына. Он смотрел в потолок, и в полумраке его профиль казался высеченным из камня.

— О чем ты думаешь? — прошептала я, едва шевеля губами.

Он помолчал, прежде чем ответить.

— О том, что я идиот, — его голос был тихим, хриплым, лишенным привычной властности. — Я строил крепости. Я покупал бронированные машины. Я нанимал армии. А самое безопасное место в мире оказалось здесь.

Он чуть повернул голову, коснувшись губами макушки сына.

— Я чуть не потерял это, Лена. Из-за своей гордыни. Из-за страха показаться слабым.

— Ты не слабый, — я протянула руку поверх Миши и коснулась плеча мужа. — Ты просто… человек. Живой.

— Для моего мира это диагноз, — усмехнулся он. — Живых там съедают.

— Пусть подавятся.

Он нашел мою ладонь в темноте. Его пальцы, шершавые, горячие, переплелись с моими.

— Завтра все изменится, — сказал он, и тон его стал серьезным. — Новость о том, что я жив, уже обрушила планы многих людей. Завтра мне придется выйти на арену. Будет грязно. Будет жестко. Они будут искать трещины в моей броне.

— У тебя нет трещин, — твердо сказала я. — У тебя есть шрамы. А шрамы только делают кожу крепче.

Он сжал мою руку.

— Ты пойдешь со