Хозяин Последней Бури - Александра Питкевич Страница 6

Я честно не хотел ее бросать, немного уняв свой гнев, но руки против воли разжались, стоило оказаться на вершине плато. С него никак нельзя было выбраться своими ногами, только на крыльях. Рассчитывал, что девушка испугается и начнет молить духов о пощаде, как это принято у местных народов с обеих сторон перевала. Но она ругалась!

Она поднялась на ослабевших ногах и пошатываясь пошла за шапкой, не замолкая ни на мгновение. И все костерила местных духов. Словно я лично ее обидел. Гнев вновь вскипел в груди, разгораясь с новой силой. Чего ей стоило просто попросить помощи и прощения за свои слова? Но нет. Видно, эта мысль ей в голову и не приходила.

Сарг, укрытый тенями и сливаясь с ближайшей скалой, сидел, тихо порыкивая. Лацерт поймал мой гнев, но не мог понять его причины, и это раздражало фамильяра сильнее, чем внезапно налетевший, по моей волен, буран.

— Жди, — я оттолкнулся от скалы, к которой прижимался, наблюдая за женщиной и ожидая ее паники и извинений. Медленно, собирая вокруг себя цвет, чтобы окружающие снега перестали скрывать меня от чужих глаз, двинулся вниз, навстречу девушке. Мне хотелось ее напугать!

— И этим тебя не вразумить? Все злишься, обвиняешь нас? Может, на самом деле заморозить тебя до состояния статуи? Такая хорошо будет смотреться у входа в крепость, — голос звучал низко, зло. Никогда у смертного человека — у женщины! — не получалось довести меня до такого бешенства.

Откидывая подальше, запихивая в глубину сознания мысль о том, как на происходящее отреагирует мама, я медленно спускался к девушке.

Только установившись на ногах, она тут же упала, явно испуганная моим появлением.

— Ты кто такой?! — и столько злости поверх страха что я невольно вздрогнул, сбившись с шага. Так со мной еще не разговаривали!

— Я кто?! Совсем бессмертная! Ты, безумная, сидишь на вершине скалы, с которой не выбраться без моей помощи, и еще кричишь?!

— Так это ты меня сюда закинул? Твоих рук дело?! Верни меня на место, сейчас же! — девушка ударила рукой по снегу с такой силой, что даже у меня заныло запястье. А она и не поморщилась, требовательно глядя на меня.

— Что, совсем не страшно? Ну, тогда смотри.

Я поднял руки и с земли взвились снежинки. Сперва медленно, они все поднимались, пока не закрыли весь обзор, все плато. А затем, как рой растревоженных, злых пчел, понеслись в сторону нахалки, метя в лицо.

Девушка вскрикнула, закрылась ладонями. Но и не думала просить пощады. Она только наклонилась вперед, почти касаясь лбом снега, прижимаясь головой к коленям, укрываясь от моего гнева. И бормотала под нос.

Сперва я не мог разобрать слова, но ветер опять услужливо подкинул их ко мне.

— Кто бы сомневался… Проклятые демоны… Духи зимы, охранители и спасители. Как же. Мстительные бесы… Ничего не стоит украсть и бросить тут, в горах. Ради смеха, ради веселья…

Злость достигла пика, и я, не в состоянии больше этого слушать щелкнул пальцами, призывая лацерта. Прыгнув на спину Саргу, я унесся вверх, чтобы только не слышать больше этих слов и не видеть ее, такую упрямую и непробиваемую.

* * *

Сердце готово было пробить ребра. Когда мужчина заговорил, я сразу поняла, кто передо мной. Никогда не видя до этого духов зимы, я точно знала, что передо мной один из них. Снег словно стелился под его ногами, не проминаясь, не отмечая следов.

Мне бы повиниться, попросить прощения и помощи, тем более, что именно этого, кажется, дух и желал. Вот только я не могла. Может, из-за пугала на празднике, а может из-за обиды, что никак не проходила, из горла вылетали только резкие, злые слова. И Дух взъярился. В меня полетели самые колючие снежинки на свете, царапая щеки, норовя уколоть прямо в глаза. Хотелось плакать от безысходности и обиды.

Прижав голову к коленям, стараясь хоть так укрыться, я тихо подвывала, ожидая, когда закончатся силы, когда я замерзну окончательно и усну. Было больно за дочь и за родителей, но я не могла перебороть себя и произнести нужные слова.

Снегопад прекратился резко, словно кто-то затушил свечу. Медленно, все еще не веря, что опасность минула, я подняла голову, осматриваясь по сторонам. Никого вокруг. Только сверкающий, под лунным светом, снег. Духа больше не было на плато. А у меня не было сил подняться. Из глаз потекли, против воли, горячие слезы.

Силы возвращались к замерзшим конечностям так медленно, что я и не надеялась добраться под защиту скалы.

И все же я заставила себя подняться. Сперва на четвереньки, а затем и в полный рост. Мне нужно было только пережить эту ночь. Днем встанет солнце и я смогу найти дорогу домой. Как бы трудно это ни было.

Виго

Я летал почти до рассвета, не давая отдыха ни себе, ни Саргу. Злость кипела, никак не желая отступать. Я был не прав, мы не воюем с людьми, но справиться с собой в тот момент не получилось.

Остановившись на плотном снежном насте, я ударом ноги спустил лавину в ущелье. Туда, где не было никого, даже горных коз. Снежный поток, поднимая валы белой пыли, стремительно бежал вниз, разнося эхо по горам.

Я глубоко вдохнул, глядя на солнце. Медленно поднимаясь, оно окрашивало горы в золотой и розовый, придавая и без того волшебному месту невероятную красоту.

— Ну и что? — Сарг поднял голову, реагируя на произнесенные слова. Только я обращался не к дракону, а к себе самому. — Оставишь ее там? С плато не спуститься. Никак. И ты это знаешь. Ну и что!

Разговор получался каким-то немного безумным. Будто я себя уговаривал на то, чего не хотел. И где-то тихо, настойчиво поддакивала совесть. И слышались в ней знакомые с детства мамины нотки.

— Оставить ее там? — я тряхнул головой, пытаясь избавиться от гула в голове. Мне нужно было принять решение, а я никак этого не хотел. Проще всего было бросить ее в горах. Но я не мог. Воспитание, будь оно не ладно. — Сарг!

Подпрыгнув, я поудобнее уселся на спине дракона. Ноги уже гудели от долгих полетов, но дело нужно было закончить.

Плато не выглядело безжизненным. Никогда его тонкую снежную шапку не покрывали, вот так, словно разодранные нити, чьи-то шаги. Солнце не успело подняться высоко, но вся поверхность была истоптана линиями и петлями. Девушка явно искала место, где можно было бы спуститься с этого гиблого места. Вот только я, как никто,