Между правдой и ложью (СИ) - Ольга Рог Страница 5

Глеб прожевал последний кусок и пожал плечами.

— Как хочешь. Мне все равно.

Пора было признать, что принято называть «тревожным звоночком». Разве брак — это равнодушие? Где двое уткнулись в свои телефоны и поговорить больше не о чем. Особая форма любви, спросить: «Что у нас на ужин?», «Ты не видела, Сонь, куда я положил разядное?». Нет даже раздражение, просто скука и вежливый тон… Да, как в поезде, где не знаешь, когда будет твоя станция. Едешь и едешь. Колесики стучат, отсчитывая дни, недели, месяцы.

Иногда приходят проведать родители. Приходится обниматься и изображать хоть какую-то близость. Секс был нечасто. Желательно в полной темноте и по-быстрому. Дежурный поцелуй куда-то в щеку.

Все изменилось с утренней тошнотой у Сони и двумя полосками на тесте, как раз под окончание четвертого курса. Глеб оживился. Глаза заблестели иначе. Он стал внимательный, не только формально. На завтрак первый бутерброд подавал жене. Ворковал:

— Кушай, Соня, тебе нужно хорошо питаться. Наш ребенок требует не только чашки чая.

Все беседы сводились к нему… Их деточке, что рос с сонином животе. У малыша появилось имя еще до рождения — Руслан. Русик. Руся. Рус.

— Как там наш Руслан Глебович поживает? — мужчина прикладывал свою руку к животу и смотрел ей в глаза влюбленно. Ну, почти.

— Ой, футболист растет. Все почки маме испинал, — так же, войдя в роль родительницы, мурлыкала Сонечка.

Ей было приятна забота мужа. Сама мысль, что скоро станет матерью маленького человечка грела душу. Они уже выбрали кроватку и коляску к восьми месяцам беременности. Цвет, в который нужно перекрасить одну стену…

Беда пришла к Паровозовым, откуда не ждали.

Перекресток. Движение пешеходов на зеленый свет светофора. Лихач, который с визгом шин, выскочил из-за поворота. Крики страдания людей. Звон и скрежет металла, машины, врезавшейся в столб.

Соню задела не машина. На нее всем весом рухнул мужик, сбитый автомобилем. Будто бетонной плитой придавило. Эффект домино. Страшная судьба, что врагу не пожелаешь.

Даже сквозь наркоз она слышала, как в коридоре вопил Глеб. Он кричал так, что его не могли успокоить и стены удержать. Муж рвался к ней.

— Мой ребенок! Моя жена! Да, я всех вас порешу… Вы не понимаете? Сделайте что-то…

Соня видела, как умирают живые. Не физически. Не буквально. Глеб продолжал ходить, говорить. Дышать. Даже улыбался иногда. Отец, который стал стариком за один вечер. Светлые волосы, казалось выцвели до белесого. Софья сама боялась смотреть на себя в зеркало. Там были не глаза, а два бездонных колодца боли. Она не плакала — просто перестала быть женщиной, в привычном смысле слова. Ей больше никогда не взять на руки малыша, не назвать своим. Вырвали сердце вместе с кровиночкой.

Тот придурок, что разметал толпу людей, как кегли, искорежив их жизни… Был пьян за рулем. Не выжил.

Глебу выдали в больнице маленький закрытый гроб. И его разум перестал воспринимать в тот момент реальность… Коробочку вырвали из рук родители, пытаясь хоть часть той боли взять на себя. Хлопали по плечу. Вздыхали. Отворачивалась, когда он спрашивал: «Может, это не он? Подменили? Это не мой Русланчик?». Перебирал в голове всевозможные варианты. И каждый вариант был хуже предыдущего. На кладбище пытался отобрать…

Глеб замолчал надолго, словно выкричался до дна. Не осталось внутри ничегошеньки.

А потом начинались ночи, где Соня плакала во сне. Соскочив, бежала… Останавливалась в коридоре, будто не понимала, где находится. Куда подевался тот босоногий мальчик, что звал за собой?

Ад для Паровозовых только набирал обороты. Никто не учил их быть сильными, когда теряешь смысл в жизни.

Глава 7

Глеб замкнулся и начал ненавидеть себя, задаваясь вопросами, на которые никогда не найти ответа: «Почему, не меня?», «Я не должен был допустить». Самобичевание стало новой сутью, явью, его крестом, который нужно нести на себе. Малыш, что должен был их соединить с Соней, тот мальчик, с которым он пошел бы гулять за руку. Подкидывал высоко-высоко и ловил. Обязательно ловил, и прижимал к своему сердцу. Читал Русику сказки на ночь. Научил пинать мяч по воротам… Исчез. Нерастраченные отцовские чувства иногда вырывались в ярость. Глеб стал часто ходить в спортивный зал и лупить бойцовскую грушу. Бил, пока силы не заканчивались. Бил, представляя лицо того мажора, что принес столько горя…

Они, не сговариваясь с женой обходили детские площадки стороной. Правда, иногда Соня стояла на балконе и смотрела на чужих детей… Как смеются, зовут папу или маму. Плачут. Дети тоже плачут, если им больно, обидно, страшно или просто… Хочется привлечь внимание родителей.

«Мама!» — кричал детский голосок, и Софья вздрагивала, искала глазами того, кто звал… Не ее. Соня непроизвольно хваталась за живот. У нее отняли право быть мамой.

Время, говорят — самый хороший лекарь. Помочь родителям, утратившим своего ребенка не сможет ни один дипломированный психолог. Никак. Ничем. Можно дать деньги, можно выслушать, можно попытаться отвлечь. Но знаешь — внутри у них навсегда поселилась тоска. Потому, что когда умирает ребёнок — умирает и будущее.

Для Софьи горе — это не эмоция. Это приговор. Пожизненный. Без права на помилование. Шанс вновь стать матерью практически нулевой.

— Глеб, — однажды она присела рядом с ним на диван. Муж смотрел какую-то передачу про рыбалку, но в глазах не было зрительного эффекта. Зрачок остановился в одной точке экрана, словно там сидит назойливая муха. — Глеб, я хочу поговорить.

— Слушаю, — он качнул головой, и светлые густые ресницы дрогнули.

— Ты… Ты знаешь, какой мне поставили диагноз врачи. Но, ты — другое дело. У тебя могут быть дети от другой женщины. Не калеки, как я, — ее голос сорвался на хрип. — Прошу тебя, не мучайся. Начни все сначала. Тем более… Наш брак… Он.

— Что, Соня, не так с нашим браком? — он повернул голову и наконец, взглянул на нее.

— Он… исчерпал себя, Глеб. Мы живем как соседи.

Глеб молчал, продолжая смотреть на нее. В его глазах не было ни злости, ни обиды, только какая-то отстраненность.

— Ты хочешь развода? — спросил он тихо, словно боясь нарушить хрупкую тишину комнаты.

Соня опустила глаза. Она не знала, чего хотела. Часть ее отчаянно желала сохранить этот брак, но другая часть понимала, что это невозможно. Слишком много боли, слишком много разочарований накопилось между ними.