Больше не твои. После развода - Амина Асхадова Страница 4

Выдержав стойкий взгляд Рамиса, я все же перевожу взгляд в камеру и натягиваю улыбку. Пара щелчков, и фото на память сделаны — и со мной, и с друзьями Селин.

Разрезать торт я доверяю профессионалам, а сама отхожу в сторону подальше от дочери. Они с друзьями завороженно смотрят на яркий блестящий торт, особенно, когда его разрезают, и из слоев торта начинает вытекать сладкая вишневая начинка.

Наверное, это очень вкусно, но мне точно и кусок в горло не полезет. Меня вновь начинает знобить. В глазах поминутно то темнеет, то становится очень влажно. Я понимаю, что это последние минуты моего спокойствия — уже завершилась развлекательная программа, дети вот-вот доедят торт и…

И я останусь наедине с Валиевым. Со своим бывшим мужем.

Боже.

Где я повернула не туда?

Я не просила его появляться в нашей жизни. Я не давала о себе знать. Я просто молча воспитывала нашу дочь, а Рамиса видела только в самых страшных снах. Ни за что не поверю, что в нем проснулись отцовские чувства, ведь такие, как он — чувствовать не умели. Совсем ничегошеньки. Даже боль была им незнакома.

…Последними кафе покинула семья Зои Акчуриной, с которой Селин дружила в садике. Пока Зоя и Селин обнимаются, мы перекидываемся с Розой несколькими фразами. С мамой Зои у нас были хорошие отношения, она даже иногда забирала Селин вместе с Зоей к себе домой, пока я работала в кафе допоздна.

— Спасибо, что пришла помочь с детьми, — благодарю Розу.

— Да что ты, праздник получился замечательным!

— Зое все понравилось? — спрашиваю с надеждой.

Ответ Розы я уже не слышу, потому что моя голова забита совсем другим. Где-то рядом находится мой бывший муж, я чувствую, как от его взгляда прожигает лопатки, и это не дает мне покоя.

Когда кафе опустевает, Регина понимающе уводит Селин в нашу детскую комнату. Вместе с ними в качестве надзирателя направляется человек Рамиса, и мне хочется взвыть: неужели у нас нет ни единого шанса на побег?

Пока официанты уходят убирать двор кафе, я отрешенно опускаюсь на первый попавшийся стул и слушаю за спиной неторопливые шаги. Они звучат в такт моему сердцу, которое также спокойно бьется и больше никуда не бежит, как раньше — в мои восемнадцать.

Но стоит Рамису только прикоснуться ко мне, как я тут же подскакиваю со стула и отшатываюсь в противоположную сторону.

Падает стул и переворачивается стол, бьется посуда и вконец разбивается мое доверие к этому человеку.

— Не трогай меня! Не трогай, ладно?! — произношу чуть истерично.

— Успокойся, Айлин.

Рамис.

Мой жестокий муж. Бывший муж. Он срывает все маски и оголяет мой истинный страх к нему.

— Со мной нельзя как раньше, Рамис.

— Я понял.

— Нет-нет, ты ничего не понял! Ты наплевал на нас всех, Рамис. Ты наплевал, а теперь вернулся. Для чего? Скажи мне: для чего?!

— Давай поговорим, Айлин. Сядь.

Оглянувшись за плечо, я ловлю на себе напряженные взгляды нескольких амбалов. Они стоят за дверью, чтобы не пугать мою дочь, но чтобы испугать меня.

Регина выходит на звук, но я убеждаю ее, что все хорошо.

Все хорошо, несмотря на разбитый графин, испорченную дорогую посуду и поломанную ножку стола.

— Сядь, — командует муж. Бывший, конечно же.

Я ставлю стул на место и внутренне сжимаюсь, когда Рамис приближается ко мне чересчур близко, но останавливается возле рухнувшего стола и поднимает его. Он безнадежно сломан, придется вызывать мастера.

— Мои люди починят, — обещает Рамис.

Я молчу, наблюдая за его действиями исподлобья. Поправив свое белоснежное шелковое платье, я свожу колени вместе и выжидательно смотрю на Рамиса.

— Красивое платье. Напоминает твое свадебное.

— Не стоило напоминать, — шепчу тихонько. — Теперь оно будет ассоциироваться у меня с тем днем.

— Ты повзрослела, Айлин. Смотрю, наточила свой и без того острый язык.

— Да. После того, как ты его сточил.

Я незаметно сжимаюсь и сцепляю руки в замок до побелевших костяшек. Если бы я заговорила с ним так в свои восемнадцать, то могла запросто разозлить его и получить легкую оплеуху — совсем безболезненную, но жутко унизительную.

— Чего ты хочешь, Рамис?

— Дочь — моя.

Боже, он не спрашивает.

Рамис утверждает.

— Была бы, — поправляю осторожно. — Если бы ты не отправил меня на аборт. Поэтому у тебя нет дочери.

— Довольно игр слов, Айлин. По крови она моя. Завтра утром я заеду за вами, и мы сделаем тест, чтобы уладить вопрос с твоим отрицанием действительности. Будь реалисткой, Айлин: беременность наступила в браке, и отцом могу быть только я.

К сожалению, да.

Потому что на измены, в отличие от Рамиса, я была не горазда.

— И у тебя есть только два варианта, — подводит Рамис.

— Какие же?!

Рамис широко расставляет ноги и смотрит на меня с легким прищуром.

У меня же резко холодеют конечности, потому что я знаю: ни один из его вариантов мне не понравится.

— Первый вариант: быть хорошей девочкой и пойти на компромисс. И быть плохой девочкой, но тогда и последствия будут плохими, Айлин. Для тебя.

— Снова мне угрожаешь, да? — мой голос ломается.

— Ты по-другому не понимаешь.

— Ты по-другому не умеешь!

Вскинув взгляд, смотрю прямо на Рамиса.

Потому что он смотрит на меня уже очень давно, не отрываясь.

— Ты изменилась, — замечает он. — Я тоже изменился. И я хочу принимать участие в воспитании дочери.

— Нет-нет-нет! — взмолилась я. — Умоляю тебя: сейчас же замолчи!

— Айлин, — произносит спокойно.

— Нет-нет! Это даже звучит ужасно! Ты наплевал на всех, Рамис. На наш брак, на меня, на детей…

Рамис морщится: я припомнила ему первую беременность…

Он дает знак своим людям, чтобы они закрыли дверь между основным залом и детской комнатой несколько плотнее. Его дочь, конечно же, не должна услышать о том, какой он монстр.

— Наплевал. Все это время ты проводил время с другими женщинами, отдыхал и жил в роскоши и богатстве, не спрашивая, как я.

— Я оставил полагающуюся тебе часть, — возражает вкрадчиво. — Ты не бедствовала, Айлин. Ты открыла свой бизнес, насколько я осведомлен.

— Открыла. Не бедствовала. Я вообще была счастлива, — я осекаюсь и обессилено опускаю руки вдоль тела. — Впрочем, это тебя не касается…

— Теперь касается, Айлин. Нам есть что обсудить, и я хочу, чтобы ты не убегала, а слушала.

— А,