Куколка - Ирина Леонидовна Воробей Страница 36

Даже бардак остался тем же самым. Она здесь была одна. Дверь закрыта. Девушка потянулась, продолжительно зевнула и поднялась с кровати. Ей захотелось в туалет, и она вышла в прихожую. Дверь в кухню тоже была закрыта. Оттуда до Татьяны доносился гулкий шум кипятящегося чайника и приглушенные голоса. Вдруг раздался смех, и чайник выключился.

– Но, если серьезно, я ей порой завидую, – говорила Муравьева. – По ней видно, что ее всегда любили. Уж в этом она недостатка не испытывала.

– Угу, – задумчиво отвечал Вадим. – Зато теперь никому, кроме отца, ее любить нельзя.

После этого наступила пауза. Больше ни звука не прорывалось через кухонную дверь. Сперва Татьяна поймала себя на мысли: «Неужели у Муравьевой может быть повод мне завидовать?» Это немного приподняло ее самооценку. А потом ее оцепили слова Вадима. Они стрельнули ей прямо в сердце. Молниеносно, остро и неуловимо.

Татьяна решила разбить тишину и отворила дверь. Аромат крепкого кофе тут же наполнил ее легкие. Вадим, увидев ее, замер на пару секунд и тут же отвернулся, как будто солнце слепило ему глаза. Муравьева, переведя взгляд с парня на Татьяну, весело улыбнулась и глазами показала девушке посмотреть на себя. Вадим с трудом отворачивал свой взгляд, который словно тянуло к ней магнитом, но как только он достигал цели, врезался в невидимую стену и убегал восвояси. Татьяна взглянула на себя и не сразу поняла, в чем дело. Она чувствовала себя вполне комфортно и не видела ничего зазорного в том, что она без бюстгальтера и в одной футболке. Только потом ей стало понятно, что футболка оказалась слишком короткой и даже живот закрывала не до конца, из-за чего на всеувидение представлялись ее упругие, но костлявые в тазу бедра с завышенной ниточкой трусиков по бокам, что удлиняло ее и без того высокие стройные ноги. Зону бикини закрывал лишь маленький треугольник нежно-розовых стринг. К тому же футболка оказалась тонкой, сквозь которую слишком вычурно выступали замерзшие соски. Татьяна не сразу сообразила, что это может быть сексуально и раздражать кого-то.

Вадим поднялся из-за стола, чувствуя себя неловко, отчего смотрел только в пустую чашку из-под кофе, и отошел к раковине, боясь даже голову повернуть в сторону Татьяны, которая продолжала стоять на месте, не двигаясь.

– Тань, оденься, пожалуйста, – не выдержал он, бросив чашку в раковину.

Муравьева рассмеялась. Татьяна насупилась. Его голос приобрел раздраженный тон. Он до этого всегда был с ней вежлив и деликатен, а сейчас очень груб. Девушке это не понравилось. Она сначала хотела воспротивиться, лишь бы сделать ему назло, но потом поняла, что сама поставила его в неловкую ситуацию.

– Дай мне что-нибудь тогда, – слегка обиженно попросила она.

– Что найдешь в шкафу, все твое, – по-прежнему не глядя на нее, ответил Вадим и включил воду.

Татьяна развернулась и вышла, краем глаза заметив, как парень украдкой смотрит ей вслед. Муравьева продолжала негромко смеяться, прикрывая рот рукой.

При ярком солнечном свете ориентироваться в шкафу было гораздо легче. Она нашла среди сваленной кучи одежды, большую длинную футболку, которая снова стала для нее платьем, и надела поверх той, в которой спала. Потом отправилась делать утренние процедуры. Она уже чувствовала себя здесь, как дома. Запомнила, что и где лежит, поэтому даже не спрашивала у Вадима, если ей что-то было нужно, а просто брала. После душа она почувствовала себя совсем бодрой и живой. Моясь под струей горячей воды, она вспоминала растерянное лицо парня, когда он увидел ее на кухне, и его смущение. Это ее забавляло и одновременно возбуждало. Ей нравилось, что он смотрит на нее так: с желанием, но не пошло. Ей нравилось, что он проводил ее взглядом, когда она пошла переодеваться, просто потому что не мог удержаться. Ей нравилось, что она могла его смутить одним своим видом. Она чувствовала женскую власть над ним, и это ей тоже нравилось.

Вернувшись на кухню, она обнаружила приготовленную для нее тарелку с горячей рисовой кашей и порезанными туда кусочками банана. Вадим стоял у кофеварки и переливал кофе в чашку. Муравьева сидела расслабленно на стуле, упершись в его жесткую спинку, и тыкала пальцами по экрану, видимо, писала кому-то сообщение. Вадим, услышав шаги, осторожно обернулся и, увидев Татьяну уже в приличном виде, расслабился. Он поставил перед ней чашку с горячим молочным кофе и улыбнулся. Снова дружелюбно и легко. Татьяна расплылась в счастливой улыбке. Она предвкушала вкусный завтрак, прекрасно помня, каким он был в прошлый раз. Желудок довольно заурчал. Она облизала губы и принялась есть, смакуя кусочки фруктов во рту.

– А вы уже поели?

– Мы проснулись полтора часа назад, – ответил Вадим.

– Лен, а ты себя нормально чувствуешь?

Муравьева подняла отстраненный взгляд от экрана телефона.

– Да, вполне. Кстати, Вадим мне все рассказал. Спасибо вам большое.

Она оглядела обоих и улыбнулась уголками губ, а потом внимательно посмотрела на Татьяну, чуть прищурившись, как бы что-то анализируя.

– Следовало ожидать подвоха, когда Даша меня пригласила с вами. Почему я согласилась?

Вопрос она уже задавала кому-то невидимому в окне, потому что повернула туда голову и уставилась в солнечный день, глядя сквозь пространство. Татьяна не обратила на это внимания и продолжила есть дальше.

– Это у вас такая конкуренция? За что? За место в театре? – спросил Вадим, прослеживая взгляд Муравьевой.

– Не знаю. Место в театре ей и так обеспечено, разве что солировать не светит. Даша просто всегда считала меня соперницей, хотя я ее как таковую не воспринимала.

В голосе Муравьевой было нечто высокомерное, из-за чего Вадим усмехнулся. Татьяна все это уже знала, поэтому слушала невнимательно. Ее больше интересовала каша.

– Иногда я думаю, что я занималась балетом только потому, что единственный хорошо относившийся ко мне человек – моя бабушка, которая и помогла мне поступить в академию балета, очень хотела посмотреть мой выпускной спектакль. Но вот она умерла месяц назад, так его и не увидев. А я из-за этого самого спектакля даже на ее похороны не смогла приехать. И для кого я тогда танцевала? Она любила говаривать в последние годы: «Ты еще на моей могиле спляшешь» и смеялась, как сумасшедшая. А мне от этой мысли хочется разучиться танцевать. Совсем.

Это был внезапный откровенный монолог, уставшей от жизни балерины, по крайней мере вид у Муравьевой был таким: депрессивным, отстраненным, угнетенным. Он не сочетался с тем ослепляющим солнечным светом, что пробивался в окно с улицы, по которой широким шагом ходила поздняя весна. Все уже расцветало и оживало после зимней спячки. Казалось, весь город