Вне подозрений - Юлия Резник Страница 27

— Почему? — снова переспрашивает Максут.

— Это ведь больно — терять. Очень и очень больно. А между нами столько всего стоит, что это почти неизбежно. Сам понимаешь.

— На самом деле — нет.

Максут перехватывает мою руку. Медленно переплетает наши пальцы. У меня начинает щипать глаза. Потому что в нем столько доверия. Незаслуженного, надо сказать…

С моих губ слетает немного испуганный смешок. Я переворачиваюсь, опираясь на локоть. Зависаю над ним, жадно шаря по его красивому лицу взглядом. Может, я слишком себя обесцениваю? Не знаю. Где та тонкая грань между обесцениванием и трезвой оценкой? Не знаю…

Не понимает он… Ну, да. У него все просто. И, наверное, мне стоит взять с этого парня пример, иначе у меня просто усвистит фляга.

— Может, все-таки распишемся?

— Может быть, — шепчу, и мой голос немного дрожит. Не узнаю себя в последнее время. Я так раскисла… Куда делась моя железная воля? Характер? Сила? Способность за себя постоять? — А твоя мама не будет против? После всего?

Я и так-то не лучший вариант. Учитывая же ту сцену на дне рождения…

— Для мамы главное, чтобы я был счастлив.

Максут выжидающе на меня смотрит. Я киваю. Укладываюсь ему на грудь, хотя никто мне этого не предлагал. И начинаю медленно, будто невзначай, его поглаживать. Максут начинает ерзать.

— Зуль…

— М-м-м?

— Постой. Слушай, у меня же долго никого не было…

Правда? Наверное. Максут не из тех, кто мне назло пустился бы во все тяжкие, но…

— У меня тоже.

Я поднимаюсь и, закусив губу, оседлываю его бедра.

— А нам можно? В смысле… Мы не повредим малому и все такое…

— Не думаю. Он очень хорошо защищен у мамы в животике.

Беру Максута за руку и осторожно кладу на низ живота, легонько покачиваясь на его бедрах. В его глазах вспыхивают искры. Максут послушно ласкает кончиками пальцев кожу. Скользит все ниже, ниже и ниже, туда, где, пыша жаром и истекая соком, я готовлюсь его принять…

Глава 26

Нанизываюсь на него и изо всех сил сжимаю мышцы. Максут оскаливается. Обхватывает руками ягодицы, подкидывая меня сильнее и выше. Ночнушка отброшена в сторону. Груди с потемневшими вершинками подпрыгивают в такт, комнату наполняют звуки шлепков, сорванного дыхания и тихих стонов. Максут перемещает руки, сминая по очереди соски и клитор. Настойчиво и чутко ласкает набухший комочек нервов… И я кричу, конвульсивно стискивая его в такт накатившему оргазму.

Мне так его не хватало! Его… и нашего секса. Оказывается, я весьма до него охоча. Никогда этого про себя не знала. Максут пробудил мою чувственность.

Падаю на него, утыкаюсь покрытым испариной лбом в его скулу. С жадностью выжимая из него сок. Лежу так какое-то время растаявшей на солнце медузой. А он перебирает пальцами мои отросшие волосы…

— Эй! Ты куда? — возмущается, когда я кое-как отстраняюсь.

— В душ, Максут. Мы же с головы до ног перепачкались.

— А смысл? Все равно я тебя запачкаю еще больше — дай только отдышаться. — Обхватив мой затылок ладонью, Максут останавливает мой порыв. Кто я такая, чтобы с ним спорить? Тем более что мне и самой не очень хотелось от него отрываться. Я решила вообще брать от жизни максимум, пока это возможно. А там будь что будет. Я все равно не изменю будущего. Зато запросто испорчу сомнением настоящий момент. Один из самых счастливых моментов в моей жизни.

— Я скучала, — шепчу, водя пальчиками по выступающим мышцам у него на ребрах.

— Я тоже. Безумно.

— А злился?

— Не меньше, чем скучал, — усмехается Максут.

— Прости, что все так получилось. В свою защиту скажу, что я преследовала вполне благородные цели. Я бы рассказала тебе, что делали с этими девочками… И возможно, ты бы меня лучше понял. Но я не могу. Чертова тайна следствия.

— Зуль, да я и так все понимаю. Я же не дурак. А злюсь… Потому что тем твоим словам поверил.

Объясняю ему еще раз, зачем тогда так сказала. Максут кивает, и постепенно у нас завязывается более спокойный диалог. Максут делится тем, как они с Абасом росли. Их отец погиб, когда они были маленькими. И его роль в семье пришлось взять на себя Максуту. Вот, собственно, почему он себя винит, что не справился с воспитанием Абаса. Я тоже рассказываю то, что могу озвучить. О том, как нам стало известно о преступлениях его брата, о схемах, о сильных мира сего, которые их наладили. И о том, как им все сходит с рук. Этот разговор по душам — то, чего нам с Максутом так не хватало. Я, наконец, расслабляюсь и говорю, говорю, говорю… Через пару часов разговор доходит до каких-то воспоминаний из детства. Моей жизни до него. Стройки… Потому что мне важно донести до Максута, почему я хочу жить здесь — на даче, принадлежащей нескольким поколением моей семьи. Хочется, чтобы он понял, сколько сил и средств я вложила в реставрацию этого дома. Столько, что я вне его стен просто не представляю себя… И плевать, сколько с этим домом связано воспоминаний о жизни с Сашкой. Они были до него, и будут после. В конце концов, мы создадим новые! Вместе.

Так ему и говорю. Он улыбается, проводит большим пальцем по моей скуле, влажно и глубоко целует. А потом мы опять занимаемся любовью. Тягуче и сладко. После чего нас вырубает в один момент.

Просыпаюсь ближе к обеду. Максут и мальчишки уже встали. Их голоса доносятся из кухни. Осторожно поднимаюсь. Особо не штормит. Пожав плечами, плетусь в ванную, напевая что-то под нос. Меня переполняет счастье. И какой-то прямо священный ужас. Неужели… мы действительно помирились? Теперь все будет хорошо, да? Непременно будет.

Из зеркала над раковиной на меня смотрит счастливая улыбающаяся женщина с горящим взглядом. Это я? Себя узнаю не сразу. За последнее время я привыкла видеть совсем другое лицо — уставшее, вечно настороженное. А сейчас… Сейчас у меня глаза блестят так, будто мне снова двадцать, и впереди целая жизнь — огромная и прекрасная. Это настолько непривычно, что я невольно касаюсь пальцами щеки, словно проверяя — не мерещится ли.

Умываюсь, скидываю халат, когда взгляд случайно цепляется за бурые разводы на бедрах. Как ни странно, до меня не сразу доходит, что это