Бывшие. Врачебная Тайна - Маргарита Дюжева Страница 22

Это я была помехой, обузой с непредвиденными, никому не нужными обязательствами. Ненужной игрушкой, от которой предпочли избавиться. Отказаться, сунуть деньги в конверте, выгнать из универа, из города. Чтобы не путалась, не мешалась, не отсвечивала.

Бред. Просто накручиваю.

Пытаюсь найти логичное объяснение материным словам. Какую-то зацепку, которая бы привела к нормальной, не уродливой правде. Но ее нет!

Меня просто бомбит мыслью о том, что она ЗНАЛА!

Все это время она знала, почему меня выгнали, но ничего не сделала, чтобы утешить. Наоборот, подливала масла в огонь, подчеркивая никчемность, ненужность, несостоятельность.

Из груди вырывается хрип.

Да кого я обманываю?! Она не просто знала, она принимала во всем этом активное участие! Матери никогда не нравилась моя учеба и к Кире она относится, как досадной помехе. Ей всегда хотелось держать меня возле своей юбки, контролировать, не позволять даже шагу ступить без ее одобрения.

Мне нужно что-то сделать. С кем-то поговорить, пока не разорвало в лохмотья. Задать вопросы, на которые скорее всего не будет ответов.

И я звоню. Но не матери — с ней не выйдет разговора. Я не хочу слышать ее голос, потому что в нем не будет ни отклика, ни сожалений, лишь ворох обвинений и претензий. А у меня нет сил их терпеть. Просто пошлю.

Я звоню Вольтову.

Он отвечает не сразу. На заднем плане смех и музыка. Отдыхает. В то время, как я задыхаюсь от несправедливости этого мира, от того, что со мной сделала его семейка, он отдыхает! Обнимается со своей холеной невестой, общается с друзьями, смеется!

Это как серпом по нервам.

— Арсений, — хриплю в трубку.

В ответ раздается ленивое:

— Чем обязан?

Я задыхаюсь. По щекам бегут слезы, но не реву. Просто не могу их контролировать. Кажется, я вообще в этой жизни ничего не контролирую. Все решают за меня и против моей воли.

— Как твоя семья причастна к моему отчислению из универа?

Нелепая пауза, потом не менее нелепое:

— Ты о чем, Алин?

В простых словах мне чудится жестокая насмешка и пренебрежение. Он со мной как с дурой. Они все со мной, как как с дурой…

Я устала.

— Как ты мог, Арс? — больше нет сил сдерживать горечь. Она проникает в каждую клеточку, в голос, в душу, — как? Ты? Мог?

— Я?!

Я сбрасываю звонок и откладываю телефон в сторону. Знаю, что не станет перезванивать. Потому что ему насрать. И сейчас, и тогда. У него своя жизнь, в которой для меня не было и нет места.

Мне ужасно холодно и одиноко.

Единственное, что у меня настоящего в этой жизни — это дочь, сладко посапывающая в кровати. Я ложусь рядом с ней, притягиваю к себе и закрываю глаза. Мне нужно просто отогреться. Просто найти в себе какую-то опору и двигаться дальше.

Утро встречает хмурыми облаками и мелким, лениво накрапывающим дождем, словно природа пытается скопировать мое внутреннее состояние. В груди ширится темная дыра и вместе с ней решимость. Хватит. Пора начинать новую жизнь.

Иду на работу, но вместо того, чтобы занять свой убогий стол в самом дальнем пыльном углу, направляюсь в отдел кадров и пишу заявление.

— Совсем сдурела? — возмущается Татьяна Семеновна. Пышная женщина с ярко-подведенными губами, а по совместительству та самая подруга, которая шпионит за мной для матери, — работать и так некому. Не приму.

Она отпихивает лист, а я невозмутимо двигаю его обратно:

— Примите. Крепостное право давно отменили.

Она гневно дрожит щеками:

— А тебе мать вообще разрешила?

— Плевать я хотела на ее разрешение.

От возмущения у нее перехватывает дыхание. А мне действительно плевать. С меня достаточно. Наелась.

Не успеваю я уйти, а она уже хватается за телефон, чтобы сообщить маменьке о том, что учудила ее невоспитанная, неблагодарная дочь.

Пусть. Две недели отработаю, как положено. На этом все.

Глава 9

Арс

Это что вообще такое было? Позвонила, накидала каких-то претензий и слилась.

— Кто это был? — беспечно спрашивает Олеся, — у тебя такое лицо будто ты в шоке.

Я в шоке. В таком глубоком и беспросветном, что хочется перезвонить и спросить какого хрена только что было. Что за бред она несла про мою семью, и в чем собственного говоря, обвиняла меня самого.

Ее последние слова до сих пор звенят в ушах

Как ты мог?

Что я мог? Не поскакать за ней, чтобы вернуть обратно? Серьезно?

— Арс? — Олеся снова выдергивает меня из задумчивости, — кто звонил?

— По работе. Осложнения после операции.

Ложь дается мне легко, но остается горечью на языке.

— Уверена, что ты все сделал правильно, — фыркает она, — забей.

Олеся очень не любит проблемы, особенно чужие. В этом есть плюс — она никогда не стонет и не выносит мозг. Но сейчас это почему-то раздражает.

Я и сам знаю, что все сделал правильно. И не жалею ни о чем. Почти. Лишь изредка бывают всполохи, от которых заходится за грудиной и хочется отмотать назад, посмотреть в глаза, задать вопросы. Но потом вспоминаю, что смысла нет и ничего кроме порции лжи в ответ не получу.

Как ты мог?

Этот голос, интонация не отпускают. Простой вопрос звучит в голове нон-стопом, то затихая до едва различимого шепота, то превращаясь в крик.

Как я мог что?

После Алининого звонка настроение съезжает ниже плинтуса. Все вокруг осталось прежним, а морда напрочь отказывается улыбаться. Вроде днюха у приятеля, хорошо сидим, а я не могу вернуть мысли обратно. Они сползают обратно к разговору, к горькому «как ты мог?»

А как ты могла? Этот вопрос самой себе она задать не хочет?

— Все, Арс, ушел на работу, — смеется Макар, — звать бесполезно.

— Что? — вскидываю непонимающий взгляд. Я прослушал все, о чем они тут говорили.

— Как все запущено.

— Мы решили завтра поехать на озеро, — милостиво поясняет Олеся, — У тебя ведь выходной. Ни смены, ни дежурства?

— Да. Завтра я совершенно свободен.

— Вот и славно. Покупаемся, позагораем.

Я заставляю себя сосредоточиться на обсуждении завтрашних планов. Купание, загар, шашлыки — прекрасный день. Главное не думать ни о чем постороннем.

Однако постороннее не отступает. И даже ночью, когда Олеся тихо сопит под боком, я вместо того, чтобы спать, думаю.

При чем тут моя семья и ее отчисление? Что за бред? Спустя столько лет, решила отбелиться в собственных глазах, а меня сделать меня виноватым?

Пожалуй нет. Пусть катится со своими претензиями на все четыре стороны, мне плевать. Я в этом уверен, однако утром….