Пышное счастье для сурового капитана - Юлия Обручева Страница 2

Смотрю на ее идеальное лицо, на эти шейкеры с протеином и понимаю, почему Громов с ней. Они из одного теста. Идеального теста, без дрожжей и сахара.

— Спасибо, Диана, — мой голос звучит глухо, — но я как-нибудь сама справлюсь.

— Ну как знаешь! — она легкомысленно пожимает плечами. — Мое дело предложить. А Артем, кстати, очень любит мой клубничный коктейль. Говорит, что это лучший десерт.

Она подмигивает мне, обходит меня и, покачивая бедрами, направляется к кабинету Громова.

Я остаюсь стоять посреди коридора, сжимая в руках контейнер с пирогом. Мне хочется разбить его о стену.

— Клубничный коктейль… — бормочу я сквозь зубы. — Лучший десерт. Ну-ну.

Дохожу до кухни, с силой ставлю контейнер на стол и, не оборачиваясь, иду к раздевалке.

Мне нужно убираться отсюда. Прямо сейчас. Пока я не встретила Громова, пока не увидела, как он пьет эту клубничную бурду из рук своей идеальной барби.

Дома я, не раздеваясь, падаю на диван и тупо смотрю в потолок.

Перед глазами стоит Диана с ее кубиками пресса. Я ненавижу их обоих. Хама Громова и его приторную подружку.

Закрываю глаза и обещаю себе, что завтра же запишусь в зал.

Нет, не ради Громова. Ради себя. Чтобы больше ни одна Диана не смела смотреть на меня свысока.

Я не знаю, что завтра обычный, рутинный вызов превратит мою жизнь в кошмар, а Артема — из идеального капитана в сломленного мужчину, которому понадобится не протеиновый коктейль, а именно мой, неспортивный голос в рации, чтобы просто не сойти с ума от боли.

Но пока я сжимаю кулаки от бессильной злости, и ненавижу себя и свою склонность к полноте.

Глава 3

Следующая смена начинается с того, что я торжественно выкидываю в мусорное ведро диспетчерской три шоколадных батончика, которые прятала на черный день.

Вместо них на моем столе сиротливо громоздится пластиковый контейнер с вареной куриной грудкой и безвкусными листьями салата.

Я смотрю на эту унылую композицию и чувствую, как портится настроение.

Моя вчерашняя злость никуда не делась — она просто замерзла, превратившись в холодную, колючую решимость.

В середине дня, когда наступает затишье между вызовами, я иду на общую кухню, чтобы сделать себе кофе.

Черный. Без сахара.

Раз уж страдать, то страдать по полной программе.

Я стою спиной к двери, ожидая, пока кофемашина наполнит кружку, когда по спине пробегает знакомый холодок.

Запах тестостерона и свежести ментола забивает даже аромат свежемолотой арабики.

— Решила перейти на темную сторону, Соколова? — раздается за спиной насмешливый баритон. — Никаких сливок? Никаких зефирок?

Я закрываю глаза, считаю до трех и медленно оборачиваюсь.

Громов стоит в дверях, скрестив на груди мощные руки. На нем снова эта чертова обтягивающая футболка. Он выглядит до омерзения бодрым.

— Решила минимизировать риск, капитан, — ровным тоном отвечаю я, забирая кружку. — Вдруг от вида моих углеводов у вас случится сердечный приступ прямо здесь, на кухне. Кто тогда будет спасать мир?

Артем хмыкает и делает шаг ко мне, вторгаясь в мое личное пространство.

Кухня у нас маленькая, и с его появлением воздуха в ней становится катастрофически мало.

— Я смотрю, Диана все-таки смогла до тебя достучаться, — он кивает глядя на мой перекус. — Это похвально. Здоровое тело — здоровый дух. Если скинешь пару десятков килограммов, может, перестанешь быть такой колючей.

Внутри меня что-то с треском обрывается.

Вся моя выдержка профессионального диспетчера летит к чертям.

Я с громким стуком ставлю кружку на стол. Горячие капли выплескиваются на столешницу.

— Знаете что, Громов? — я делаю шаг навстречу.

Теперь между нами едва ли полметра. Мне приходится задрать голову, чтобы смотреть ему прямо в глаза, но я не отступаю.

— Ваша Диана с ее пластиковой улыбкой и протеиновыми коктейлями — это ваше личное дело. Можете обсуждать с ней кубики пресса и калории хоть до посинения. Но не смейте. Приносить. Это. Сюда.

Его глаза сужаются. Игривая насмешка исчезает, уступая место холодной стали.

— Я твой начальник, Валерия. И физическая форма моих подчиненных...

— Я не лезу в горящие здания! — перебиваю я, чеканя каждое слово.

Мой голос звенит от напряжения.

— Я сижу в кресле по двенадцать часов, чтобы вы, идеальный супермен, знали, куда ехать! Моя физическая форма никак не влияет на то, что я спасаю задницы ваших ребят быстрее, чем вы успеваете натянуть свои огнеупорные штаны!

Громов наклоняется ко мне. Так близко, что я вижу золотистые крапинки в его серых глазах. От него исходит жар, как от раскаленной печи.

— Ты прячешься, Соколова, — тихо, но жестко произносит он.

В его голосе больше нет шутливости.

— Прячешься за своим пультом, за своим сарказмом и за своей едой. Тебе удобно сидеть в своей безопасной коробке и огрызаться на весь мир, потому что ты боишься. Боишься признать, что могла бы быть лучше.

Я задыхаюсь от возмущения. Мои руки сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

— А вы прячетесь за своими мышцами, капитан, — выплевываю я ему прямо в лицо. — Вы думаете, что идеальное тело делает вас неуязвимым? Вы судите людей по внешности, потому что боитесь заглянуть глубже.

Перевожу дыхание и решаюсь сказать, то что думаю с тех пор, как увидела Громова у нас на станции в первый раз.

— А если вы заглянете в свою душу? Что вы там увидите?

Громов замолкает, хмурится. Но не перебивает.

— Вдруг окажется, что внутри вы пустой! Если завтра вы потеряете свою идеальную форму, от вас ничего не останется!

В кухне повисает звенящая, мертвая тишина.

Воздух между нами искрит, словно оголенный провод.

Грудь Громова тяжело вздымается, его челюсти сжаты так, что желваки ходят ходуном.

Я понимаю, что перешла черту, ударила слишком низко, но я не жалею ни об одном сказанном слове. Я смотрю на него с вызовом, ожидая взрыва. Ожидая, что он наорет на меня или напишет рапорт.

Его взгляд прожигает меня насквозь — от макушки до кончиков пальцев. И в этом взгляде вдруг мелькает что-то темное, тяжелое и совершенно не похожее на обычную насмешку. Мурашки бегут по моей спине.

Он открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент тишину части разрывает оглушительный вой сирены.

Рев тревоги бьет по ушам, мгновенно стирая все личное. Мы оба