Горничная. Плата за ошибку - Мари Скай Страница 2

скользнул по плоскости живота, почувствовал, как под ним дрогнули мышцы, и наконец достиг груди. Он остановился там, где под тремя пуговицами униформы бешено стучало сердце, заставляя тонкую ткань мелко вибрировать. От этого целенаправленного, тяжелого внимания соски загрубели, болезненно и стыдно упершись в бюстгальтер, и я знала, что он это видит, чувствует, как материя выдает мое тело.

— Новенькая, — наконец произнес он. Его голос был низким, бархатным, с легкой, соблазнительной хрипотцой. Он обвел языком край бокала, и этот простой жест внезапно показался невероятно непристойным. — Первый день. И уже такой… впечатляющий промах. Свеженькая, необученная… Совершенно беспомощная перед лицом последствий.

Пока он говорил, Артур Вольф не издал ни звука. Он был монолитом холодной, расчетливой ярости и… чего-то еще. Чего-то, что было опаснее простого гнева. Он стоял, отклонившись от каминной полки, и его взгляд был подобен хирургическому скальпелю. Он не просто смотрел на меня — он препарировал. Видел не форму горничной, а женщину под ней. Видел испарину на верхней губе, нервный тик в уголке глаза, как руки в перчатках судорожно сжимают и разжимают край тележки. Видел, как мое дыхание сбивается, грудь вздымается слишком часто и слишком глубоко.

И он начал движение. Не резкое. Нет. Это было медленное, неотвратимое приближение тигра. Его туфли, черные, отполированные до зеркального блеска, бесшумно ступали по ковру. Шаг. Еще шаг. Теперь он был так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, смешанное с холодком его фирменного одеколона с нотами бергамота и сандала. Край его брючины почти касался моих туфель. Я инстинктивно отпрянула, но наткнулась на твердый борт тележки. Ловушка захлопнулась.

— «Не предупредили», — повторил он мои слова. Его голос был тихим, ровным, но каждый слог вонзался в сознание, как заточенный гвоздь. Он медленно поднял руку. Я зажмурилась, ожидая пощечины, грубого толчка. Но прикосновение, когда оно наконец пришло, было шокирующе иным.

Его пальцы, длинные, с безупречно подстриженными ногтями, коснулись моего лица. Сначала просто кончиками, легчайше, как перо, проведя от виска по линии скулы к подбородку. Кожа под его прикосновением вспыхнула, загорелась. Он почувствовал мою дрожь, и в его ледяных, серо-стальных глазах что-то промелькнуло — не удивление, а скорее… удовлетворение открывателя.

— Это не оправдание, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его губы оказались в сантиметре от моего уха. Его дыхание, теплое и влажное, обожгло кожу. — Это отягчающее обстоятельство. Ты ворвалась в самое сердце частной территории. Прервала не просто диалог. Ты вторглась в момент… концентрации.

Он говорил не о бизнесе. Его тон, интимный и густой, говорил о другом. Его палец теперь лежал на моей шее, прямо под линией челюсти, ощущая бешеный бег пульса. Большой палец скользнул вниз, к яремной впадине, и слегка надавил. От этого простого, почти медицинского жеста по всему моему телу пробежала волна сладкой, парализующей слабости. Ноги стали ватными.

Именно в этот момент Крюгер сдвинулся с места. Он встал с такой же хищной грацией, отставив бокал. Подошел не спереди, а сбоку, со стороны моей незащищенной спины. Я не видела его, но чувствовала — всем телом. Ощущала, как его тень накрывает меня, как его тепло сливается с теплом Вольфа, создавая невыносимую, душную ауру. Его рука легла не на меня, а на тележку, рядом с моим бедром. Металл под его ладонью чуть звякнул. Этот звук был звоном кандалов.

— Так что же нам с тобой делать, новенькая? — голос Крюгера прозвучал прямо у моего другого уха. Он был ближе, чем я думала. Его губы почти касались мочки, когда он говорил. От его дыхания, пахнущего коньяком и мятой, по коже поползли мурашки. — Вызвать ту ледяную суку из администрации? Отдать тебя ей на растерзание? Она сожрет тебя за завтраком, и к обеду твое имя сотрут со всех списков. — Он сделал паузу, давая мне прочувствовать унизительность этого варианта. — Или…

Вольф подхватил, его палец все так же давил на мой пульс, утверждая власть.

— Или ты признаешь, что вина твоя столь глубока, что требует искупления прямо сейчас и здесь. Не на бумаге, а на… коже. — Последнее слово он выдохнул почти беззвучно, но оно прозвучало в тишине комнаты как выстрел.

Он отстранился на сантиметр, чтобы я могла видеть его лицо. И я увидела. Лед в его глазах растаял, уступив место чему-то темному, манящему и пугающе осознанному. Это был взгляд человека, который уже принял решение и теперь лишь ждал формального согласия.

Крюгер выпрямился и мягко, но с непререкаемой силой взял меня за подбородок. Его пальцы были горячими. Он повернул мое лицо к себе, заставив встретить его разгоряченный, золотой взгляд. В нем не было и тени игры. Была только плотоядная, жадная серьезность.

— Так что скажи нам, — его голос опустился до густого, медового шепота. Он проводил большим пальцем по моей нижней губе, заставляя ее дрогнуть. — На что ты готова, чтобы мы забыли о твоем вторжении? До какой черты ты готова опуститься в своем извинении? Готова ли ты на коленях, прижавшись лбом к этому ковру, умолять нас о прощении? Готова ли ты дрожащими, неопытными пальцами расстегнуть каждую из этих уродливых пуговиц и позволить нам увидеть, что скрывается под этой тканью? Чтобы мы могли оценить… истинную цену твоих извинений?

Вольф вторил ему, возвращаясь к своему положению у моего уха, его губы теперь касались кожи, когда он говорил:

— Готова ли ты отдать нам контроль? Позволить решать, когда и как ты будешь платить? Каждый твой вздох, каждая сдавленная мольба, каждый непроизвольный стон… станет монетой в счет погашения твоего долга.

Он отодвинулся, чтобы я видела их обоих сразу. Две силы. Лед и пламень. Два вида власти, сходящиеся на мне.

— Выбирай, — заключил Вольф, и в его голосе впервые прозвучали отчетливые, темные ноты обещания. — Но выбирай с умом. Потому что твой ответ определит все. Станешь ли ты просто уволенной неудачницей… или нашей личной, приватной ответственностью. Нашей игрушкой для искупления.

Глава 3

Мой рот открылся, но звук нашел выход не сразу. Воздух в легких казался раскаленным, обжигающим горло. Я видела себя со стороны: маленькая, дрожащая, зажатая между двумя мужчинами, которые были воплощением абсолютного, всепоглощающего доминирования. И в этом ужасе, в этом унизительном сжатии пространства, всплыла одна ясная, холодная мысль: я не могу уйти. Не сейчас. Я мысленно увидела усталое лицо мамы, счета на столе, и пугающую пустую тишину в комнате брата, где единственным звуком было монотонное жужжание медицинской аппаратуры.

— Я… — голос сорвался, и я заставила себя выдохнуть,