Шарлин Рэддон - Соблазнение строптивой Страница 89

– Плохо. У меня все болит.

– Знаю. У тебя все тело в синяках оттого, что тебя било водой об стены штрека. Но с тобой все будет хорошо. Переломов нет.

– Холодно, очень холодно.

– Держись, я тебя согрею.

Дженна проводила взглядом размытую фигуру Бренча, когда тот проковылял через всю комнату к большой черной чугунной плите. Когда он открыл заслонку, из топки вырвались языки пламени. Макколи подбросил дров. Глаза Дженны медленно закрылись.

Она вскрикнула, когда одеяло стянули с ее тела. Зубы застучали. Быстро и нежно Бренч снял с нее изорванную мокрую одежду. Потом он накрыл ее ворохом одеял. Он тер ей ступни, икры, предплечья и кисти, осторожно пряча их под одеяло, когда завершал процедуру. Когда и это не смогло остановить дрожь в ее теле, Бренч тоже разделся. Он скользнул под одеяла рядом с Дженной и обнял ее, бережно прижимая ее к себе, отдавая ей свое тепло.

Дженна слабо оттолкнула его.

– Я слишком устала, Бренч.

Он хрипло рассмеялся.

– Я просто согреваю тебя самым эффективным способом. Расслабься. Засни, если можешь.

Она могла. Жар и уют тела Бренча были для нее бальзамом. Кошмар закончился. Она в безопасности. Дрожь прекратилась, и вскоре она крепко заснула.

Но опасность для жизни Дженны еще не миновала. Больше недели она то теряла сознание, то вновь приходила в себя, борясь с приступами леденящего холода, сменяющимися жаром лихорадки.

Бренч оставлял Дженну только чтобы справить нужду в уборной, что стояла за хижиной. Еду приносил пожилой старатель, который готовил для шахтеров «Серебряного слитка». Один из рабочих регулярно наполнял бочку, что стояла за дверью, питьевой водой, а деревянную коробку – хворостом для растопки. Другой взял на себя заботу о Сатане. Каждое утро Мигель привозил чистые простыни и другие припасы и узнавал, как дела. Уезжая в город, он забирал грязное белье и простыни, чтобы Маура и Голубка постирали их дома. Иногда испанец привозил свежий бульон и луковые пластыри от Мауры или индейские травяные снадобья от Голубки.

Дважды Маура приезжала в коляске, настаивала, что Дженну нужно забрать в гостиницу. Бренч отказывался. Погода по-прежнему была дождливой, и он боялся перевозить больную. Тряска в дороге не пойдет ей на пользу, говорил он. Маура и Голубка хотели приехать на шахту, чтобы помочь ухаживать за Дженной. Бренч настоял на том, что будет сам о ней заботиться. Он бережно обтирал ее разведенным спиртом, чтобы сбить температуру. Он терпеливо вытирал бульон и лекарства, вытекавшие изо рта у Дженны, когда он давал их ей. Он помогал ей пользоваться ночным горшком, когда она была в состоянии делать это, а в противном случае менял испачканные простыни. Он чуть не потерял ее, и мысль даже на мгновение выпустить ее из виду пугала его.

В бреду Дженна лопотала что-то о крысах, томминокерах и непроглядной тьме. Она проклинала Хендрикса и выкрикивала предостережения Бренчу. Она снова и снова повторяла: «Дженна Ли-Уиттингтон, родилась в Блэкхоке, Колорадо, третьего апреля 1857 года. В здравом уме, нужно оставаться в здравом уме».

Она детским голосом звала маму. Иногда она пыталась утешить мать: «Со мной все хорошо, мама. Не волнуйся. Я найду папу, заставлю его поплатиться. Не волнуйся».

Чаще всего она звала Бренча. «Прости, Бренч, прости. Не нужно меня ненавидеть. Я не вынесу, если ты будешь меня ненавидеть».

– Все хорошо, – шептал Бренч, прижимая к себе Дженну. – Я не ненавижу тебя, я бы никогда не смог тебя ненавидеть. Я люблю тебя, Дженна, и не важно, что ты агент Пинкертона.

Он осушал поцелуями ее слезы и шептал нежные слова любви и утешения, пока она не затихала.

Бренч урывками дремал на второй койке, испуганно просыпаясь, когда осознавал, что крепко заснул. В такие моменты его взгляд сразу же устремлялся к Дженне. Если она лежала тихо, он впивался взглядом в укрывавшие ее одеяла и, затаив дыхание, ждал, когда поднимется и опустится ее грудь, чтобы удостовериться, что она жива.

Он часами просиживал у ее кровати, упершись локтями в колени и положив подбородок на сцепленные пальцы рук. Он гипнотизировал каждую черточку, каждую ямочку и выпуклость ее лица. Изящные арки бровей, черные веера ресниц на щеках. Наблюдал, как ее ноздри расширяются при вдохе. Он молился присланному Маурой изображению Христа с терновым венцом на голове. Пылающее жизнью сердце Спасителя было нарисовано поверх обнаженной груди.

Борода Бренча стала всклокоченной и неухоженной, волосы пожирнели. Он мало ел, а спал и того меньше. Поврежденная нога болела постоянно.

Он говорил Дженне о своей любви и о том, как отчаянно он в ней нуждается. О будущем, которое, как он надеялся, они разделят. И он много думал.

В конце второй недели, когда Дженна спала – в кои-то веки спокойно, – Бренч решил пройтись к стойлам, больше чтобы подышать свежим воздухом и размяться, чем проведать жеребца. Неистовая буря, принесшая Дженну из шахты Мэрфи к нему в руки, продолжалась два дня. Частые ливни не давали с тех пор земле подсохнуть. У Бренча до сих пор стояло в ушах сердитое ворчание потока, несущегося по ложбине на земле Мэрфи и огибавшего «Серебряный слиток».

Сатана ржал и бил копытом, приветствуя хозяина, но мысли Бренча были заняты другим, и он не обращал внимания на лошадь. Он думал о том, что фактически изнасиловал Дженну в день, когда узнал, что она работает на Пинкертона, и об отвратительных словах, сказанных ей. Шершавое дерево охладило лоб, когда Бренч прислонился к столбу в углу стойла. Со столба на теплую руку переполз клоп. Макколи смахнул насекомое пальцем и пожалел, что нельзя так же легко избавиться от угрызений совести.

– Матерь Божья, я позволил себе опуститься ниже любого пинкертона.

Гнев и ненависть к самому себе пронеслись сквозь Бренча с такой же разрушительной силой, как наводнение в шахте Мэрфи. Это он должен просить у Дженны прощения, а не наоборот. И она имеет полное право отказать ему в этом.

Кризис миновал. Она будет жить. Он спас ее от смерти, но понимал, что все еще может потерять ее.

– Будь проклята моя бессмертная душа!

Бренч стукнулся головой о столб и насладился болью. Дженна заслуживает лучшего мужчину, чем он. Нужно просто убраться из ее жизни. Сейчас. Уйти, пока она спит и не видит его. Но, Господи, как он будет жить без нее?

Макколи сжал кулаки и стал бить по столбу снова и снова, будто толстое дерево было боксерской грушей. Наконец боль в посиневших костяшках пальцев сравнялась с болью в сердце и вытеснила ее.

Изнуренный, он вернулся в хижину. Дверь скрипнула, когда Бренч толкнул ее, входя в комнату. Макколи бросил взгляд на Дженну и увидел, что она по-прежнему спит. Склонив голову, он подошел к плите и подбросил в топку дров. Он отсутствовал дольше, чем рассчитывал, и в комнате стало прохладно.