Виват Елисавет! - Анна Христолюбова Страница 8

— Лексей Григорич! Глянь…

На снегу под санями лицом вниз неподвижно лежал человек.

* * *

— Простынешь, Григорич… — Клементий неодобрительно покачал головой, глядя, как спутник стянул с себя тулуп и пытается закутать человека, лежащего в санях.

— Ништо, не успею! — отозвался тот и забрался на облучок. — Поехали, Клементий, покойника после заберём. — Он обернулся в сторону, где виднелось на снегу скорчившееся тело, сдёрнул малахай и поклонился в пояс: — Ты уж прости нас, добрый человек, не серчай…

Второй вскочил в сани, богатырь гикнул мощным басом, и нервно топтавшаяся на месте кобыла взяла с места резвой рысью.

Не прошло и получаса, как сани въехали в село и подлетели к группе затейливых каменных строений, стоявших наособицу от крестьянских дворов. Тот, что звался Алексеем Григорьевичем, легко, словно младенца, подхватил свою находку и понёс в горницу.

— Антиповна! — на ходу крикнул он куда-то внутрь. — Баню затопляй! Да поживее!

За покойником отправили мужиков из села, а сами занялись своей находкой. Теперь Алексей Григорьевич смог рассмотреть её как следует. Человеку, найденному под опрокинутыми санями, было на вид лет тридцать, черноволосый, смуглый, на щеке глубокий шрам, должно быть, от сабли. Первым делом его отнесли в расположенную на заднем дворе баню, раздели и бережно вымыли.

— Глянь-ка, Григорич, — негромко позвал Клементий, окатив незнакомца тёплой водой.

Алексей Григорич присвистнул — вода, стекавшая с волос, напоминала чернила.

— Ну-ка… — Он склонился над лежащим и провёл рукой по лицу, на ладони остался отчётливый коричневатый налёт. — Вот так дела! Никак, ряженый…

Клементий намочил тряпицу и тщательно отёр всё лицо — кожа сделалась белее, уродливый шрам со щеки исчез вовсе, и человек, лежавший перед ними, вдруг оказался моложе лет на десять.

— Ох, Григорич… — Клементий тревожно взглянул на приятеля. — Кабы нам с ним в беду не угодить…

Но тот легкомысленно махнул рукой.

— А ты не болтай, и не угодим. Его же кроме нас с тобой и не видал никто. Ладно, опосля разберёмся, что за гусь. Ноги мне его не нравятся. — И чернобровый нахмурился.

Клементий покачал головой.

— Обморозился, горемыка. Немудрено… Часов десять на снегу пролежал, не меньше.

Из бани Алексей Григорич отнёс найденного к себе в горницу, уложил на кровать и отправился в дальние покои.

Высокая красивая женщина в тяжёлом парчовом сарафане и бархатной с жемчугами кике[1] раскладывала за столом пасьянс.

— Здорова ли, матушка? — Он подошёл и по-хозяйски поцеловал красавицу в губы.

— Здравствуй, Алёшенька! — Женщина ласково улыбнулась. — Что-то с утра тебя не видно. Чем занят?

— По дрова с Клементием ездил. В рощицу берёзовую, что в сторону Рыбинки. Мы там давеча напилили, а все зараз не увезли, ну и решили по морозцу прогуляться.

Женщина поморщилась:

— Чай, окромя тебя дров у нас некому напилить? Ты ж мой управляющий, а не дровосек…

Мужчина усмехнулся и, присев рядом, притянул красавицу к себе.

— Ну не сердись, душа моя, надо же было вчерашний хмель из головы выгнать…

— Его туда и впускать не стоило, — фыркнула женщина и нахмурилась.

— Ну не серчай, матушка… Виноват… Знаешь ведь — папашина кровь дурная во мне бродит. Ты в следующий раз, как забедокурю, вели меня башкой в сугроб сунуть, я и опамятуюсь…

И быстро, чтобы избежать новых упрёков, добавил:

— Погодь, Лиза, слушай дальше-то, я ж не досказал тебе… Прошли мы через рощу, а там всё в следах кровавых, две лошади растерзанные лежат и человек… А рядом сани перевёрнутые. Мы их подняли, а под ними ещё один — живой. Повезло ему, сани чухонские — с высокой спинкой, прикрыло ими, волки и не добрались. Вытащили мы его, а он уж замёрз почти. Ну и скорей сюда. Привезли, в бане отогрели. В беспамятстве он, не очнётся никак — стонет только, и ноги, статься, дюже поморожены. Медикуса бы к нему…

Женщина бросила на стол карты, что всё ещё сжимала в руках, и поднялась:

— Где он?

— В светёлке у меня.

— Ступай, сейчас Армана сыщу, и придём к тебе.

Она вышла, и Алексей Григорьевич отправился в свои покои. Возле постели, где лежал раненый, топталась ключница Антиповна.

— Ты бы, Ляксей, Шаклуниху к нему позвал, — прошамкала она.

— Это кто такова?

— Ведьма, что за деревней живёт. Народ тутошний разными снадобьями лечит.

— Что ж, дело говоришь, скажи Клементию — пускай съездит. Знает, где её сыскать?

Старуха покивала и вышла.

* * *

[1] Древнерусский женский головной убор, род повойника.

* * *

Спустя часа два вокруг лежащего собрался целый консилиум. Кроме чернобрового Григорича и старухи Антиповны, в комнате находилась давешняя красавица в расшитом перлами сарафане, подбитой куньим мехом душегрее и валенках и невысокий рыхловатый человек с чисто выбритым лицом, в европейской одежде и кудлатом парике.

Было натоплено, душно, пахло пижмой, пучками висевшей по углам.

Бритый тщательно осмотрел пострадавшего со всех сторон, притом красавица даже и не подумала выйти или отвернуться.

— Что скажешь, Арман? — поторопила она медикуса.

— А что тут говорить… — Бритый поморщился. — Гиблое дело… Ноги отморожены. Похоже, и гангрена уж начинается. Вряд ли спасти возможно. На спине кровоподтёк, удар прямо по позвоночнику пришёлся. Сломан ли, покуда неясно…

Женщина нетерпеливо дёрнула плечом:

— И что же делать? Коли жив, значит, лечить надобно.

— Не вижу, чем можно помочь. Разве кровь пустить, но не думаю, что это сильно улучшит состояние…

— Нельзя ему кровь отворять, — донёсся от двери низкий звучный голос. — Помрёт он от того. Куда ему кровь выпускать, коли он и так худой да синий, в чём только душа держится.

Присутствующие обернулись. В дверях стояла старуха. Кожа изборождена морщинами, седые волосы заплетены в две густые косы длиною почти до пояса. Из одежды посконная рубаха с овчинной душегреей, шерстяная юбка. На голове чёрный платок, повязанный необычно — не под подбородком, а назад, спереди спускаясь низко до бровей.

— Это ещё кто? — недоумённо отозвался бритый.

— Шаклуниха, — пояснила Антиповна, кланяясь вошедшей, — зелейница.

— Знахарка? — Медик презрительно скривил пухлые губы. — Ну что ж, вот пусть она его и пользует.

И он быстро вышел из комнаты, едва не толкнув старуху плечом.

— Арман! Постой! — крикнула женщина, но тот уже скрылся за дверью.

Шаклуниха подошла к кровати, отдёрнула перину, которой был закрыт лежащий. Сухие руки с тёмной, словно обожжённой, кожей, бегло ощупали тело.

— Повороти его, — велела она вошедшему следом Клементию.

Тот послушно перевернул молодого человека вниз лицом. Пальцы проворно и ловко прошлись вдоль позвоночника, нажимая то там, то тут. Раненый застонал, но