Виват Елисавет! - Анна Христолюбова Страница 32

родился племянник. Алексей, который не видел друга почти два месяца, поразился перемене, происшедшей с ним. Если на похоронах Сони это был просто убитый горем человек, то теперь казалось, внутри него погас огонь. Внешне спокойный и приветливый, Владимир будто покрылся пеплом, даже глаза из голубых сделались серыми.

Принимая поздравления, пожимая руку, Алексей чувствовал неловкость и смятение, точно был в чём-то виновен перед ним. Несмотря на своё состояние, граф мгновенно это почувствовал.

— Алёш, — сказал он серьёзно, пока Филипп разливал по бокалам венгерское, — я не хочу, чтобы ты чувствовал вину оттого, что у тебя всё хорошо. Это неправильно. Тебе тяготно будет быть со мной рядом. Ты невольно станешь меня избегать, а я очень дорожу нашей дружбой. К тебе, князь, это тоже относится. — Он повернулся к Филиппу и нашёл взглядом его глаза. — Да, у меня случилось горе, но вашей вины в том нет. Не стесняйтесь своего счастья, господа. Цените его! Каждую минуту. Никто не знает, сколько нам его отмерено…

* * *

Как-то в конце сентября, когда Алексей вместе с сослуживцами возвращался с плаца, ему навстречу попались два офицера. Поравнявшись, Алексей скользнул по ним взглядом и вздрогнул, узнав в подпрапорщике Семёновского полка Дмитрия Алфимова из третьей кадетской роты.

— Ладыженский! Ты?!

Алексей безмятежно посмотрел Алфимову прямо в глаза:

— Вы обознались, ваше благородие. Капрал Преображенского полка, Павел Егупов! — И, отсалютовав по воинскому уставу, он поклонился и пошёл дальше, кожей затылка чувствуя, как Алфимов глядит ему вслед.

Во рту пересохло, и сердце колотилось так сильно, что, казалось, стук этот слышит вся улица. И вновь он перехватил на себе внимательный взгляд Петра Грюнштейна.

Однако другого взгляда, куда более пристрастного, что бросил на него высокий темноглазый молодой мужчина, шедший навстречу, Алексей не заметил…

Глава 7. Визит Белой Дамы

Нынче Матвей удостоился внимания самого генерала Ушакова. Да только вовсе не в том смысле, в каковом мечталось. Не ум, старательность и смётку оценил в нём гроза крамольников…

А было так. С утра, едва явившись на службу, Матвей предстал пред хмурые очи высокого начальства. Ушаков в присутствии бывал не всякий день, лишь когда дознание требовало его личного пребывания в застенке. С бумагами же по обыкновению работал дома. Так что видеть его Матвею доводилось нечасто.

— Громов? Ступайте за мной.

Матвей спустился вслед за Ушаковым в розыскную камору в подвале. В этот час там никого не было. Андрей Иванович сел за секретарский стол, Матвею жестом указал на лавку, где обычно усаживали подследственного. Должно быть, сей аллегорией хотел ввести в трепет. Однако трепетать Матвею было не с чего — никаких грехов за собой он не знал.

Начал Ушаков издалека. Сперва задал несколько вопросов по последним делам, к которым Матвей готовил экстракты и даже отметил, что «писано толково», а потом перешёл к главному:

— Дошло до меня, что вы, Матвей Григорьевич, часто службу пропускаете. По какой причине?

«Кононов, сволочь, доложил», — понял Матвей и ответил:

— Из-за сильной ломоты в голове, ваше высокопревосходительство. Но после я всегда стараюсь пропущенное отработать.

— Мне бы не хотелось применять к вам дисциплинарные методы. Все же вы дворянин. Но тем не менее хочу напомнить, что за пьянство во время службы по уставу положены батоги.

Матвей разинул рот.

— Я не пью, ваше высокопревосходительство.

Ушаков вскинул брови.

— Не пьёте?

— Редко и только в тех случаях, когда отказаться неможно.

Ушаков усмехнулся.

— Ну, что сии за случаи, можете не объяснять, про то в нашей конторе всякому ведомо. Значит, головой не с похмелья маетесь?

— Никак нет, ваше высокопревосходительство. Эта хворь у меня с детства, оттого и в военную службу не взяли.

— Ну что ж… — Ушаков посмотрел внимательно, — Это, конечно, дело меняет. Однако часто пропускать службу всё же не годится. Быть может, вам лучше перевестись в другое ведомство?

И теперь, бредя по улице, Матвей ощущал тоску и уныние. Пропащий он человек! Загнобит его Кононов. Не сделать ему карьеры, не выбраться из унизительной нищеты. Намёк Ушакова был весьма прозрачен.

— Ладыженский? Ты?! — услышал он рядом.

Фамилия показалась знакомой. Он ещё даже не вспомнил, откуда она ему известна, но инстинкт сработал быстрее мозга, как у легавого пса, почуявшего вальдшнепа. Матвей вынырнул из грустных дум и поднял глаза.

Неподалёку, саженях в пяти разговаривали двое прохожих.

— Вы обознались, ваше благородие. Капрал Преображенского полка Павел Егупов!

Вот теперь Матвей вспомнил. Причём в памяти сперва всплыл запах затхлой пыльной каморы, смутное неприятное чувство, отозвавшееся болью в правом виске и, наконец, голос: «Его фамилия Ладыженский… Он служит в Преображенском полку под чужим именем… Спутники называли его Павлом Егуповым».

Матвей замедлил шаг и быстро взглянул на молодого капрала, который, отсалютовав офицеру, двинулся следом за сослуживцами. Невысокий, синеглазый, волосы каштановые, рыжие усы. Тот скользнул по Матвею равнодушным взглядом, и Матвей быстро отвёл глаза. Капрал прошёл мимо.

Свернув в ближайшую подворотню, Матвей наскоро собрал в пучок ворох одновременно жужжащих мыслей.

Егупов. Тот человек, на которого собирался донести знакомец Игнатия Чихачова. Он утверждал, что этот господин выдаёт себя за другого, а на самом деле прозвание его — Ладыженский.

Офицерик, что окликнул сейчас капрала, тоже назвал его Ладыженским.

Матвей зажмурился, воскрешая в памяти голос изветчика. Нет. Это не он. У того тембр был высокий, и в речи слышался акцент. Сегодняшний офицер говорил по-русски чисто красивым низким баритоном.

Значит, два человека совершили одинаковую ошибку — приняли некоего господина за другого, причём одного и того же. Очень странное совпадение. Если не сказать больше.

Матвей выглянул из подворотни — пятеро солдат-преображенцев во главе с сержантом ещё виднелись в конце квартала. Мгновение поколебавшись, он быстрым шагом отправился следом.

* * *

Четвёртого октября рота капитана Михайлова дежурила во дворце. Пост Алексея на сей раз был у дверей тронного зала.

Заступили в десять вечера. Нести дежурство у парадных апартаментов было, с одной стороны, легче — кроме офицера, проверявшего караулы, никто мимо не проходил, и можно было слегка расслабиться. Но зато Алексея неудержимо клонило в сон. Приходилось прилагать недюжинные усилия, чтобы не задремать на посту и не загреметь на гауптвахту.

Вот и сейчас сон накатывал волнами. Глаза норовили сами собой закрыться, а в ушах нарастал приятный шум, похожий на шорох листьев на ветру. С усилием вынырнув из дремы, Алексей попытался сосредоточиться на окружающей обстановке. Однако сие оказалось непросто: в этой части дворца стояла мёртвая тишина, лишь изредка слышалось, как где-то неподалёку шуршала мышь.