Марина Струк - Обрученные судьбой Страница 267

Потому Ксения не обратила внимания на тот приступ боли, что вдруг заставил ее согнуться, когда она неуклюже поднялась с колен в одно утро после положенной молитвы. Шевельнулся ребенок, больно ударив ее в бок, и она сжала губы, чтобы не застонать в голос. А потом вдруг боль приняла совсем иной характер, когда Ксения, уже успокоившись, пыталась одеться, натянуть на располневшую талию юбку из тонкой шерсти. Сдавило все внутри, будто невидимая рука сжимала кости таза.

— Збыня! Збыня! — закричала Ксения, хватаясь за угол скрыни, у которой стояла в тот момент. А после, когда боль в очередной раз сдавила изнутри, завизжала в голос, не скрывая страха. — Ежи! Ежи!

Первой прибежала достававшая из печи хлеба Збыня, всплеснула руками, заметив, как крутит Ксению боль, приказала прибежавшей вслед Марысе послать кого-нибудь из хлопов за повитухой — пришло время, знать, ребенку на свет появиться. Это же она повторила и Ежи, ворвавшемуся в спаленку Ксении, будто за ним кто-то гнался. Тот побледнел, схватился за виреи {3} рукой, и Збыня попросила его в гридницу уйти, заметив на его лице извечный мужской страх перед таким обыденным для матери-природы действом.

— Что-то худо, Збыня, — приговаривала Ксения, пока Збыня, заботливо обхватив ее талию рукой, вела к кровати мелкими шажками. — Худо, Збыня! Боль-то какая! И не Адвент ведь покамест!

Хмурая Збыня кивнула озадаченно, и сердце Ксении сжалось от страха. Боль так походила на ту, что мучила ее некогда, в спаленке терема в Московии, когда тело выкидывало из себя недоношенное до срока дите. Неужто Господь заберет и этого младенчика у нее?

По ногам Ксении потекло что-то теплое, и она заорала в голос от ужаса, цепляясь мертвой хваткой в Збыню, что помогала ей лечь.

— Кровь! Кровь! — кричала она, сжимая больно руки Збыни, но та уже спешила покачать головой.

— То не кровь, пани. То вода из тела пани пролилась. Знать, младенчик вовсю на свет торопится. Пусть и ранее срока. Таков, видать, замысел Божий, не иначе.

Пришедшая из дыма повитуха, наскоро оглядев Ксению и прощупав ей легко живот, подтвердила слова Збыни — торопился на свет младенчик. Хорошо хоть до такого срока пани доносила того, подумала старуха, Бог даст и здравым уродится, Бог даст выживет! А Ксения, осознав, что уже рожает, поднималась с постели под крики Збыни и протесты повитухи:

— Нельзя в спаленке! В доме нельзя! Худо то!

Збыня тут же стала шептать, что окропит после спаленку водой святой, со свечой из церквы пройдет по углам, и Ксения притихла. Повитуха, знакомая с обычаями восточных земель давать жизнь младенцам в мыльнях или как называли то — в бане, поспешила уложить пани обратно, давя с силой на плечи, дивясь тому, что пани ведет себя как холопка из той стороны, что в приграничье с Московией была. Разве так воспитывают дочерей шляхты? А потом забыла о том, когда пани снова стала кричать от боли.

— Ну, тихо, пани. Что кричишь-то? Отца своего так перепугаешь, а он далеко не юн, чтобы без боли в груди такие крики слыхивать! Все бабы через то проходят, ни одна не померла в моих руках. И ты жива будешь. И младенчик твой. Не голоси только, худо ему так!

И Ксения сжала зубы, сдерживая крик при очередном приступе боли. Повитуха, привыкшая к тому, что роженицы так мучаются целый день от рассвета до заката, а то и более, едва не пропустила момент, когда пани вдруг затихла, стала спокойной, будто и не рожала ныне.

— Что затихла, пани? — встревожилась повитуха. — Боли нет, что ли?

А болей действительно уже не было. Тело Ксении уже выталкивало из себя равномерными толчками младенца, что спешил покинуть материнскую утробу. Повитуха, заметив это, с трудом подавив удивление такими скорыми родами, вмешалась, осмотрела пани еще раз и стала отдавать короткие приказы, чтобы пани легче было вытолкнуть из себя дитя.

Резкий голос повитухи, тихий шепот Збыни, что читала молитву в помощь роженице, жар, охвативший тело, липкий пот и какое-то странное напряжение — вот и все, что слышала и чувствовала Ксения в этот миг, давая жизнь своему ребенку. Повитуха что-то приговаривала, иногда шлепала ладонью по ноге Ксении, словно понукая ее к чему-то.

— Ну же, пани! В последний раз! — вдруг крикнула повитуха резко и громко, и Ксения напряглась изо всех сил, желая, чтобы наконец ушло то неприятное напряжение из ее тела. И оно действительно ушло, уступая место легкости, которую Ксения вдруг ощутила, когда нечто большое, что давило изнутри недавно с силой, выскользнуло из нее на руки повитухи.

Тихий, едва слышный шлепок, но уже не по ноге, она ведь почувствовала его, разве нет, подумала, откидываясь на подушки устало Ксения. А потом раздалось какой-то странный звук, в котором Ксения не сразу узнала детский плач. Сдавило сердце, но уже не больно, а как-то легко, впуская в него огромную волну нежности к младенцу, которого она еще не видела, но уже чувствовала ту невидимую нить, которой они по-прежнему были соединены, словно пуповиной.

— Дочь? — прошептала Ксения, отпивая теплой воды из кружки, поданной Збыней, после того, как с помощью старухи наконец-то стала полностью свободна от того, что так долго носила в своем животе. Повитуха услыхала ее, покачала гордо головой, довольная, что помогла появиться на свет этому хорошенькому младенчику с дивными голубыми глазами.

— У пани сын! Чудо, а не панич, — она уже проверила послед на целостность и теперь обмывала аккуратно ребенка мокрой холстиной, не обращая внимания на громкие протестующие крики. И как пани, маленькая, как воробышек, умудрилась выносить такого крепыша? В нем же около четверти пуда, не меньше! — Где рубаха, пани? Рубаху давайте.

— Рубаха? Какая рубаха? — еще толком не пришедшая в себя от происшедшего с ней Ксения оторопело взглянула на повитуху, а потом на Збыню.

— Рубаха пана, отца младенчика, пани Кася, — прошептала та, вытирая куском полотна пот с лица и груди Ксении. — Пани забыла об обычае? А може, пани не взяла с собой рубаху, когда к отцу уезжала? И немудрено-то при том, что пани увидеть пришлось…

Ксения задумалась на миг, как ей сейчас следует ответить на это, но усталый разум никак не находил решения. Она даже подумать не могла, что в этой стороне младенца принято заворачивать не материнскую рубаху, оттого и растерялась ныне.

— Вот, возьми, — Эльжбета, которую до того Ксения даже не замечала в спаленке, протянула повитухе белый сверток, а потом шагнула к Ксении, опустилась на колени у ее постели, провела ладонью по спутанным влажным волосам той. — Касенька, милая… счастье-то какое!

Но Ксения не слушала ее. Повитуха уже протягивала ей младенца, завернутого в полотно рубахи, и Ксения приняла его в руки, жадно вглядываясь в маленькое личико, покрасневшее от недовольных криков, которые издавал крохотный ротик.