Виват Елисавет! - Анна Христолюбова Страница 13

Алексей помедлил, ожидая, что Лесток скажет, когда он может ему понадобиться или даст какое-то задание, но тот молчал, глядя в окно. И, поклонившись, Алексей повернулся к выходу.

В эту минуту дверь открылась, и в комнату вошла высокая статная женщина в кокошнике и атласном сарафане. Алексей не сразу признал в ней Елизавету Петровну. А когда узнал, согнулся в глубоком поклоне.

Цесаревна прошла было мимо, скользнув рассеянным взглядом, и вдруг обернулась.

— Это ведь вас чудом не растерзали волки? — произнесла она, и Алексей вытянулся.

— Да, Ваше Высочество!

— Алексей Григорьевич мне сказывал о вас. Рада, что вы поправились.

— Ваше Высочество, — решился вдруг Ладыженский, — дозвольте поговорить с вами.

Она взглянула с интересом, но без удивления.

— Ну что ж, идёмте.

Елизавета Петровна вышла из комнаты, и он двинулся следом. Спустившись в сад, они медленно пошли в сторону парка, зеленевшего полупрозрачной дымкой едва проклюнувшихся листьев. Цесаревна молчала отрешённо, Алексей почтительно — ждал, когда ему будет позволено начать беседу. Он искоса поглядывал на спутницу, чувствуя невольное волнение — с этой женщиной он связал свои надежды. Какая она?

Елизавета была задумчива, скорее печальна, чем весела, и мало соответствовала образу, что сложился в воображении Алексея. Наконец, словно вспомнив о нём, она вздохнула:

— Ну, о чём вы хотели говорить?

— Ваше Высочество, вы должны занять престол! — бухнул Алексей.

Цесаревна рассмеялась, тут же став моложе и краше:

— Должна? А что, кто-то предлагает мне престол?

— Да, — твёрдо ответил он, — Франция и Швеция помогут вам завладеть троном, ежели вы дозволите предложить его вам. Скоро родится наследник, и тогда императрица отошлёт вас в монастырь. Но верные люди готовы ради вас на всё, только медлить нельзя, иначе потом может оказаться поздно!

Елизавета помолчала.

— А вы, конечно же, один из этих верных людей. И цель вашей жизни узреть меня на престоле? — проговорила она насмешливо.

— Да, сударыня. Моя цель именно в этом.

— Вы болеете за Россию и ради счастья российского расположены жизнью рисковать? — Голос цесаревны стал колючим.

— Нет, Ваше Высочество. Конечно, я радею за процветание родной державы, но рискую жизнью не из-за того. Было бы лукавством утверждать обратное, — ответил он тихо. — В вас моё последнее и единственное упование.

Елизавета взглянула удивлённо.

— Объяснитесь, — потребовала она.

И Алексей рассказал, как получилось, что он стал заговорщиком. Некоторое время она молчала.

— Да, не повезло вам… — В её голосе прозвучало сочувствие. — Но, к сожалению, в нынешнем моём состоянии я ничем не могу вам помочь.

— Можете, Ваше Высочество! — Алексей умоляюще сложил руки. — Согласитесь встретиться с Шетарди. Дозвольте господину Лестоку начать действовать в ваших интересах.

— Как же вы мне надоели с вашим господином Лестоком… — вздохнула Елизавета. — Ровно не терпится вам головы сложить, и добро бы только свои… Хорошо, я подумаю над вашими словами.

* * *

Лиза окаменела. Иной день Элен не слышала от неё ни единого слова. Лицо напоминало маску с мраморного саркофага — ни слёз, ни мимики, широко раскрытые глаза, повёрнуты вовнутрь. Лучше бы плакала, кричала, билась в истерике. По собственному опыту Элен знала, что это хороший знак — душа хочет жить, борется с горем, пытается освободиться.

Сама Элен слёзы лила постоянно — так жалко было всех: и Лизу, и Филиппа, и неулыбчивого, словно примороженного, Алексея. И стыдно было ужасно — она подозревала его в низости, а его уже и в живых-то нет…

Однажды ночью, не выдержав, Элен прокралась в комнату к сестре. Лицо спящей было мокрым от слёз. Прижав к губам зажатый в кулаке медальон, Лиза плакала. Губы шевелились в беззвучном шёпоте, творя молитву даже во сне.

Филипп поник. Мало ел, почти не спал. В смерть друга он поверил сразу.

— Это хорошо, что мы здесь, — задумчиво сказал он как-то. — Так будет проще скрыть Лизино состояние. Мы усыновим её ребёнка, и со временем она сможет выйти замуж.

Но, глядя на сестру, Элен не верила, что когда-нибудь та сможет жить обычной жизнью. Попробовала поговорить с Лизой.

— Господь дал тебе утешение — оставил Алешиного ребёнка. Сейчас ты должна думать только о нём.

Но Лиза не услышала её. Вернее, услышала вовсе не то, что хотела сказать Элен.

— Алёша жив, — проговорила она твёрдо, широко распахнутые глаза смотрели сквозь Элен. — Покуда не увижу его мёртвым, он будет для меня жив.

* * *

К избёнке Шаклунихи Алексей вернулся затемно. Ночь, звёздная, ясная уже была по-весеннему тёплой.

Возле избы ярко горел костёр, старуха сидела возле него. По исчерченному морщинами лицу метались отсветы пламени, меняя его до неузнаваемости.

— Уезжаешь? — спросила она, коротко взглянув на подошедшего Алексея.

— Да. Завтра поутру. Алексей Григорьевич коня обещал дать и проводить до ближайшего яма.

— Что ж, — Шаклуниха вздохнула, — скатертью дорога. Ангела-хранителя в путь… На вот… — Она пошарила в кармане передника и протянула Алексею перстень с агатом. — Да только выбросил бы ты его в реку…

Алексей надел кольцо на палец. На мгновение вдруг захотелось и впрямь зашвырнуть его подальше, но он одёрнул себя — что за глупости, перстень нужно вернуть Лестоку…

— Спасибо вам. — Он присел рядом с Шаклунихой на еловый ствол, лежавший возле костра. — Вы мне жизнь спасли…

— Господь спас… — Старуха, не отрываясь, глядела на огонь. — Я лишь пособила малость. Стало быть, рано тебе к Нему ещё. Три раза смерть с тобой рядом проходила и ещё дважды пройдёт, а на третий — заберёт. Нежданно заберёт, случайно… Дьявол сглазит… Помни о том. И вина не пей… Может, и обведёшь лукавого…

Под пронзительным взглядом чёрных живых глаз Алексей поёжился. Что за суеверный ужас? Ему не десять лет, чтобы в сказки верить…

Посидели молча, слушая, как потрескивают в костре смолистые еловые сучья. Неожиданно Алексей решился задать вопрос, занимавший его долгое время:

— Вы ведь не крестьянка? — проговорил он почти утвердительно. — Мне кажется, вы знатного рода. Как же в лесу оказались?

— Ишь ты, — усмехнулась старуха. — Глазастый. Не крестьянка, верно… Батюшка мой, Артамон Сергеевич, при царе Алексее Михайловиче большим человеком был.

— Как же вы стали знахаркой? — изумился Алексей.

— Так Господь управил, — вздохнула женщина. — Замуж я поперёк воли батюшкиной пошла, хотя в те поры такого и не случалось вовсе. А всё потому, что знал он: нравная я, от своего не отступлюсь, силой под венец потащат — могу и руки на себя наложить. Сцепил зубы и отдал любимому, хоть и не по нему шапка-то боярская. Всего-то мой Андрюша и был стрелецкий сотник.

Год мы прожили,