Власть и прогресс - Саймон Джонсон Страница 86

наши дни. Кроме того, правительство теперь с большей охотой поддерживает научные приоритеты крупных корпораций. Эти новые порядки позволили крупным корпорациям, особенно в цифровой сфере, самостоятельно определять направление новых разработок – и они, естественно, двигаются в сторону все большей и большей автоматизации.

Технологии и бизнес-стратегии США распространяются по всему миру – хотя, как мы уже видели, внедрение автоматизации в других странах происходит по-разному. Доктрина Фридмана и идеи, связанные с возможностью использовать цифровые технологии для снижения расходов, влияют на бизнес-практики и в Великобритании, и в континентальной Европе. Например, результат обучения менеджеров в бизнес-школах США и Дании практически одинаков. Менеджмент-консалтинг распространился по всему Западному миру; новые цифровые технологии и роботы принимались и внедрялись почти мгновенно. Автоматизация и глобализация сократили долю рабочей силы как в цехах, так и в офисах практически во всех индустриализированных странах. Таким образом, несмотря на отдельные вариации, направление прогресса, принятое в США, оказало значительное влияние на весь мир.

Цифровая утопия

Нам не будет понятен приоритет автоматизации в развитии новых технологий, пока мы не обратим внимание на новое видение цифрового будущего, сложившееся в 1980-е годы. В этом видении желание урезать расходы на людей, укорененное в доктрине Фридмана, сочеталось с элементами хакерской этики, очищенной от антиэлитистской философии ранних хакеров типа Ли Фельзенштейна, с подозрением относившихся к власти корпораций. Фельзенштейн упрекал IBM и другие крупные корпорации за идеологию «создано гениями для идиотов»; новое видение, напротив, всей душой приняло иерархическую архитектуру цифровых технологий, направленную на то, чтобы исключить из производственного процесса людей.

Эйфория от возможностей новых технологий, создаваемых талантливыми программистами и инженерами, очень напоминала разговоры Лессепса о Суэцком и Панамском канале. Билл Гейтс сформулировал кредо этого технооптимизма, когда заявил: «Покажите мне проблему – и я найду технологию, способную ее исправить!» То, что эта технология может оказаться классово искаженной – полезной лишь для них самих, а для большинства людей вредной, – Гейтсу и его сподвижникам, как видно, не приходило в голову.

Превращение хакерской этики в корпоративную цифровую утопию не произошло по волшебству: его совершили деньги и общественная власть. Перед программистами-разработчиками в 1980-е годы стоял выбор: держаться за свои идеалы или подписать контракт с какой-нибудь из компаний, которые становились все крупнее и сильнее, и стать баснословно богатым. Многие выбирали второе.

Тем временем антиавторитаризм выродился в зачарованность «разрушением»: под этим понималось благожелательное, даже поощрительное отношение к уничтожению существующих практик и образа жизни. Это чувство выражалось по-разному, но в основе его лежал тот же импульс, что у британских предпринимателей начала XIX века, которые рвались к своей цели, не обращая внимания на жертвы и разрушения, оставляемые на своем пути. Позже Марк Цукерберг выбрал неофициальным девизом Facebook фразу: «Двигайся быстро, ломай все преграды!»

Почти во всей отрасли воцарился элитистский подход. Создание программного обеспечения воспринималось как искусство, доступное лишь самым талантливым, а не столь талантливые… кому и зачем они нужны? Журналист Грегори Ференштейн побеседовал с несколькими десятками создателей и руководителей IT-стартапов, выражавших эту точку зрения. Один основатель компании заявил: «Так устроена жизнь: очень немного людей вносят в копилку общего блага огромные суммы – будь это те, кто организует важную компанию или возглавляет борьбу за важное дело». Общее мнение гласило, что этих немногочисленных героев, вносящих свой вклад в общее благосостояние, необходимо за это щедро награждать. Предприниматель из Силиконовой долины Пол Грэхем, названный журналом «Бизнес уик» одним из «двадцати пяти самых влиятельных людей в Сети», выразился так:

«Я сделался специалистом по увеличению экономического неравенства; над этой задачей я трудился день и ночь все последние десять лет… Предотвратить разрыв между богатыми и бедными можно лишь одним способом – запрещать людям становиться богатыми; а для этого нужно запретить им запускать стартапы».

В применении к вопросу о сущности труда элитизм имел еще более серьезные последствия. Большинство людей даже на обычной, не слишком сложной работе не очень-то блистают; что же дурного в том, чтобы подарить корпорациям программы, освобождающие от необходимости полагаться на этих несовершенных людишек? Так автоматизация труда стала неотъемлемой частью этого видения – и, возможно, самым серьезным его последствием.

То, чего нет в статистике производительности

В основе видения цифровой утопии лежит концепция «прицепного вагона». Если в результате технологических усовершенствований множество рабочих начинают жить хуже, становится намного труднее утверждать, что выигрыш в производительности всем приносит одно лишь благо.

Появление «прицепного вагона» становится маловероятно, когда наниматели обладают слишком большой властью в сравнении с рабочими, когда технологии движутся в антитрудовом направлении, когда рост производительности не влечет за собой рост занятости в других секторах. Но есть и еще более фундаментальная проблема. За последние несколько десятилетий производительность, которая, в теории, должна бы своим ростом стимулировать развитие экономики, растет все меньше и меньше.

Несмотря на то, что изо дня в день нас бомбардируют новыми товарами и приложениями. Поколение наших родителей, жившее в 1960–1970-е годы, пользовалось одним (дисковым) телефоном и одним телевизором десятки лет – пока он не ломался и покупка нового оборудования не становилась неизбежной. В наше время большинство семей среднего класса каждый год или два обновляет смартфоны, телевизоры, прочую электронику, поскольку новые модели быстрее, круче, снабжены множеством новых функций. Например, корпорация Apple выпускает новые айфоны почти каждый год.

На первый взгляд, общее число инноваций стремительно растет. В 1980 году в Бюро по регистрации патентов и торговых знаков США было зарегистрировано 62 000 отечественных патентов. К 2018 году это число возросло до 285 000 – рост почти в пять раз. Население Соединенных Штатов за этот же период выросло менее чем на 50 %.

Более того, большая часть как новых патентов, так и расходов на исследования связана с инновациями в электронике, средствах связи и программном обеспечении – тех самых областях, которые, как предполагается, влекут нас вперед. Но приглядимся повнимательнее – и обнаружим, что плоды цифровой революции разглядеть довольно сложно. В 1987 году Нобелевский лауреат Роберт Солоу написал: «Наступление компьютерной эры заметно повсюду, кроме статистики производительности», имея в виду невысокий реальный выигрыш от инвестиций в цифровые технологии.

Оптимисты отвечали Солоу, что надо просто подождать: рост производительности уже не за горами. Прошло уже больше 35 лет, а мы все еще ждем. В сущности, в плане роста производительности как США, так и большинство западных экономик переживают сейчас самые блеклые десятилетия с начала индустриальной революции.

Взглянув на параметр измерения производительности, который мы обсуждали в предыдущей главе, общий коэффициент производительности (ОКП), мы видим, что средний рост в США с 1980 года составляет менее