Что происходит с миром? - Артём Плетенчук Страница 5

Момент с «неполадками» переписывает проблему: из внешней реальности со ставками и последствиями — во внутреннюю интерпретацию. Работать с причиной уже не нужно, достаточно сменить отношение. Игровая подача подталкивает к мысли: «внешность не важна, ты можешь быть кем угодно». Боль и тревога сдвигаются из события в настроение: было «что со мной происходит и что я с этим сделаю», стало «как к этому относиться и как это назвать». Смех здесь не просто приём, а инструмент обезвреживания конфликта: он снижает порог критичности. Дальше посыл смещается глубже: уже не «стань кем угодно», а «выбери чувство и словарь — и этого достаточно; мир подстроится». Почему он должен подстроиться — фильм не объясняет. Трудной работы не требуется, достаточно заявить свою правду и всё будет как хочется. Приятный образ, который так и тянет примерить и к реальной жизни.

Параллельно созревает линия Кена. Он ведёт себя как карикатурный «альфа-самец». Кажется, что показная брутальность — безобидная сатира ради веселья. Но сложная тема силы, ответственности и зрелого мужского присутствия упрощается до смешного образа, и его становится легче отвергнуть целиком. Кен по ходу сюжета осознаёт «мужчина по умолчанию значим и ничего не должен доказывать» и понимает «патриархат» как нелепый рудимент. «Мужчина не должен» — приятный пряник уже для мужской аудитории. Далее история расширяется и на общество. Следующая сцена переносит нас в верхние этажи небоскрёба — к совету директоров Mattel16. Где мужская «власть» показана сборищем глупых начальников. Шаг за шагом обесценивается архетип Отца/Наставника. Что же фильм предлагает вместо него?

Вместо фигуры Отца/Наставника фильм выставляет архетип Матери в двух масках. Сначала — человеческая: на скамейке Барби говорит пожилой женщине «Вы такая красивая», и слышит в ответ «Я знаю». На миг тревога о внешности гаснет. В финале — смешанная, «брендовая» маска: в белой комнате героиню встречает образ реальной создательницы кукол Барби, и просто даёт разрешение — «можно быть собой». Обе сцены стоят в сильных точках — уязвимость и выбор — и смещают опору: вместо правила и ответственности приходит тёплое «можно» и согласованный словарь. Подтекст читается прямо: не ищи причину, выбери чувство, назови себя, получи институциональное «окей» — и конфликт будто снят.

Фильм переворачивает источник «права быть собой». Раньше это право — вместе с мерой ответственности — подтверждали семья и живые отношения: отец как ответственность, мать как забота, община как признание. В «Барби» эту роль берёт на себя бренд через фигуру «матери бренда»: не семья подтверждает твою зрелость, а корпорация мягко произносит «ты настоящая, так можно». Легитимация личности переезжает из мира людей в корпоративный контур. Если короче: признание приходит не от близких, а от компании, говорящей от имени бренда. Возвращение в Барбиленд и Кендом закрывает линию. На поверхности — шутка о пластмассовом, нарочито устаревшем «патриархате». Рядом матриархат показан зеркалом патриархата: тот же пластик и те же ритуалы, только розовые. Барби «чинит» порядок не поступками и правилами, а речью: «я решила, кто я есть, вы соглашайтесь», — и «бренд-мать» соглашается и подтверждает. В сознании закрепляется связка: силу приравнивают к глупости, ответственность — к рудименту. Стирается различие между силой как готовностью нести последствия и силой как позой и шумом. В итоге и мужской, и женский архетипы теряют прежний смысл.

Дальше в голове зрителя фиксируется простая схема из двух точек зрения: есть «старый нелепый уклад» и «новый современный уклад», который разносит первый в щепки. Эти образы не спорят и не договариваются — они лишь конкурируют за симпатию. Это не убеждение, а калибровка эмоций и внимания: приязнь смещается, отторжение закрепляется — и «новая норма» встаёт на рельсы. Альтернативных точек зрения не предусмотрено: есть только «до» и «после».

Под яркой обёрткой — аккуратно спроектированная подмена. Знакомые знаки и эмоции подаются в безопасной, ироничной упаковке. «Смешно» — значит «не страшно»; «не страшно» — значит «можно». Смеясь над «глупыми старомодными ролями», зритель вместе со смехом списывает сам принцип устойчивости. Аплодируя «новой свободе героини», аплодирует свободе от корней и ответственности — от связей, которые вчера ещё собирали человека в целое. Розовый праздник на экране, а смысл простой: минус опоры — минус внутренняя устойчивость «я».

Если снять розовую мишуру, «Барби» — показательный кейс17 трёх механизмов. Первый — комедийная десенситизация18: серьёзное делают смешным, смешное — фоном, и на этом фоне легко менять правила. Второй — карикатурное обнуление опор: Архетип Отца превращают в клоуна, силу — в позу, женскую зрелость — в противоречивую безответственность; спорить уже не с чем. Третий — мягкая модерация19 эмоций и внимания: сюжет, цвет, музыка и катарсис подсказывают, «как правильно чувствовать», а конфликты снимают не соглашением сторон, а перенастройкой фокуса.

После премьеры зритель выходит с ощущением освобождения и уносит обновлённые связки: «традиционные опоры пусты», «сила смешна», «личность — выбор здесь и сейчас», «бренд — новый хранитель смысла». Это ровно то, что удобно миру без общих тяжёлых якорей: легче управлять, легче переставлять, меньше спорить — в картонном, но уютном доме. Итог — успешный медиапроект с сахарной глазурью и горькой начинкой. Проект, который у одних вызывает молчаливое согласие, у других — ненависть в ответ на обман. Раньше искусство расширяло наш опыт и картину мира, теперь оно всё чаще становится ареной для провокаций и конфликтов. Кто и зачем устроил такую подмену?

Кто злодей?

Посмотрим на картину, к которой мы пришли. Мы уже знаем, как работает подмена: как в истории тихо сдвигают акценты, как знакомые архетипы разворачивают в сторону. Как «Барби» вроде бы обещает сказку про куклу, а приносит урок о «правильных» взглядах и желательных объектах ненависти. На этом этапе видно, что фильмы, сериалы и шоу всё чаще делаются не только ради кассы. Часть денег и поддержки приходит заранее — за нужный набор смыслов, которые проект аккуратно донесёт до зала. Логичный следующий вопрос: ради чего вся эта конструкция? Зачем столько усилий, грантов, скандалов и образцово-показательных премьер?

Если смотреть не на один фильм, а на цепочку из сотен проектов, вырисовывается не заговор, а методичная работа. Новые истории шаг за шагом расшатывают старые опоры, подменяют привычное ощущение «что нормально, а что нет», подсовывают внутрь головы маленького внутреннего надсмотрщика, который сам обрежет «неудобные» мысли. Зрителя потихоньку перестают видеть собеседником — из него делают удобного клиента с предсказуемыми желаниями и безопасными словами. Вместо цельного общества получается россыпь групп, которые уже не слышат друг друга, зато отлично реагируют на нужные сигналы. Ниже мы разложим эти цели по слоям: как именно размываются опоры, как закручивается моральная рамка, как выращивается внутренний редактор, формируется удобный потребитель и дробится общая ткань общества. Одним словом — каким целям служат такие проекты:

Размывание старых опор. Роли семьи, родительства, мужественности, женственности, долга, веры, служения долго были устойчивыми центрами идентичности — внутренней системой координат, независимой от государства и рынка. Пока они работали, «я» опиралось не на рекламу и новости, а на реальную жизнь и связи с близкими. С таким якорем человеком труднее управлять: он сверяется с совестью, а с лозунгами из экрана.

Современным контурам власти и бизнеса удобнее обратное — человек без твёрдого якоря, которого можно перенастраивать под текущие задачи. Стерев прежние образы, каждый сезон можно предлагать новые — безопасные для отчётности и совместимые с политикой дня. Это не заговор, а прагматика: там, где нет своих мер, отлично работают чужие. Когда мировоззрение гибко пересобирается под внешние интересы, защищать становится нечего — и спорить тоже. Лишённый своих опор человек незаметно превращается в удобного клиента-подданного.

Контроль через моральную рамку. Культура из площадки свободного разговора превращается в мягкую инструкцию: как «правильно» думать, на чьей стороне стоять, что считать добром. Спектр допустимого здесь не объявляют с помощью приказа — его очерчивают намёками, примерами, поощрениями. Смысл: «Если не поступаешь, как показано — с тобой что-то не так». Быть изгоем никому не хочется — человек всё-таки социальное