Тобша Лирнер - Сфинкс Страница 48

— Мистер Уарнок! — закричал, свисая с ворот, Стенли, старший из братьев. На его преждевременно повзрослевшем, осунувшемся лице появилась недоуменная мина. Я нехотя повернулся — этого момента я боялся больше всего.

— Где Исси? — Его голос звенел беспокойством. — Вы ведь не расстались, не развелись? Правда?

— Стенли, я только что из самолета, летел очень долго…

— Она от вас ушла? — К брату на воротах присоединился Альфред, и оба смотрели на меня с явным осуждением. Их не по годам развитые, не доверяющие ничему взрослому светлые головки были наголо обриты.

Я колебался. Братья обожали Изабеллу. Она даже научила их нескольким итальянским словам. И они, завороженные ее энергичными жестами, повторяли за ней с ужасающим северолондонским акцентом: buon giorno, buona sera, arrivederci.[22] Переполненный чувствами и не в силах отвечать, я сел на чемодан. Ворота скрипнули, открылись, и секундой позже в моей ладони оказались маленькие прохладные пальчики.

— Мистер Уарнок, что, все так плохо? — Глаза Стенли округлились, в них стояло не детское сознание трагедии.

— Я ее потерял, — прошептал я.

— Как потеряли? Целого человека? — недоверчиво спросил Альфред из-за ворот. Но по тому, как задрожала нижняя губа Стенли, мне стало ясно, что он все понял.

— Пошли, — сказал он Альфреду и увел брата в садик.

Наша квартира находилась в Западном Хампстеде, районе неимущего среднего класса, где разведенные, холостяки и вечные старые девы коротали время в своих комнатушках наедине с электрическим чайником. Но это был мой любимый лондонский район: мне нравилось его полугородское расположение. Квартирка была небольшой — я купил ее, когда только-только устроился на первую работу и, воспользовавшись этим, получил ссуду по ипотеке. Это стало важным событием — я первый в семье обзавелся собственностью и в двадцать четыре года почувствовал, что вырываюсь из круга бедности, преследовавшей поколения моих предков.

Квартира имела одну спальню и представляла собой удачно переделанный чердак. Кухня выходила окном на соседний асфальтированный двор и была размером с большой шкаф. Гостиная, она же столовая, находилась на другом уровне: маленькая деревянная лестница вела в спальню, где хватало места только на одну двуспальную кровать. Потолок нависал так низко, что я едва мог стоять во весь рост. Самым приятным в квартире была терраса, находившаяся под двумя окнами спальни между викторианскими печными трубами из красного кирпича: убежище, скрытое от взглядов из окон соседних домов, откуда открывался прекрасный вид на северо-запад Лондона. В хорошую погоду я выносил сюда большой телескоп, обычно стоявший прислоненным к стене спальни, и привинчивал к тонконогому штативу. И тогда звезды над оранжевым городским небом служили мне метафизическим средством избавления от порождаемой Лондоном и квартирой клаустрофобии.

Я втащил чемодан в холл и понес по лестнице. Краска на стенах потрескалась и облупилась, ковер был в пятнах и вытерт подошвами тысяч жильцов, которые ходили здесь до нас. Из квартиры на первом этаже, где жила молодая пара сикхов из Индии, поднимался сильный запах карри. Я постоял на площадке.

— Оливер? — Сосед приоткрыл дверь и, не снимая цепочки, выглянул на лестницу.

— Привет, Радж, — поздоровался я.

Он с облегчением вздохнул, расстегнул цепочку и вышел на площадку. На нем была пропотевшая майка, белый тюрбан и форменные брюки водителя автобуса. Глаза усталые, встревоженные.

— Только что с ночной смены? — спросил я, удивляясь, насколько приятно видеть знакомое лицо.

— Точно. — Он протянул мне руку, и его голос дрогнул от волнения. — Твой брат рассказал нам, какое тебя постигло ужасное несчастье. Мы с женой страшно опечалились — ты знаешь, мы очень любили Изабеллу.

— Спасибо.

За Раджем скромно переминалась с ноги на ногу закутанная в сари жена. Обменявшись рукопожатиями, я постарался поглубже утрамбовать распиравший ребра пузырь переживаний. Смущенный Радж тактично обернулся к сказал жене:

— Айша, он вернулся.

Его жена, стройная женщина, воплощение стеклянной хрупкости, подала мне банку из-под печенья.

— Пожалуйста. Ты наверняка устал и проголодался, а холодильник у тебя пуст. Я приготовила самосы.[23] Возьми, пожалуйста.

Горячо поблагодарив, я сунул банку под мышку. Когда дверь за ними закрылась, я постоял, глядя вверх, на следующую площадку, где сквозь перила манила синей краской и медью ручки моя, вызывающая столько воспоминаний дверь. Вцепившись в жестяную банку, как утопающий цепляется за буй, я преодолел последние ступени.

Квартира встретила меня пещерной темнотой, застоялым запахом сигаретного дыма и жареной грудинки. За задернутыми шторами в ней сгустился сумрак, словно не моей, а чужой жизни, и я едва узнавал свое прошлое. Но даже в полумраке различил на полу несколько грязных тарелок и брошенный на телевизор халат. В углу теплился декоративный светильник, демонстрируя движение восковых масс, свертывающихся, словно грибы неизвестной породы.

Изабелла настояла на том, чтобы оставить Гарету ключи, и он время от времени мог находить в квартире убежище и отдыхать от буйного мира, в котором ему приходилось существовать. Мне стало ясно, что он здесь жил, но не трудился за собой убирать. Я взял тарелки и отнес на кухню. По крайней мере он что-то ест, мелькнула обнадеживающая мысль. Зато угнетала перспектива наблюдать новый приступ наркомании брата — невеселое дело.

Закрыв подкапывавший кран, я вернулся в гостиную. Она показалась мне чем-то вроде запечатанной для потомков капсулы, опустившейся на дно вместе со всем, что в ней было: пылью и микроскопическими человеческими обломками прошлой жизни, застывшей в неподвижном воздухе.

Я поднялся по деревянным ступеням в спальню. Там на крючке по-прежнему висел халат Изабеллы. Погрузив лицо в шелк, я глубоко вдохнул. Складки ткани все еще хранили запахи нашей любви, бурных порывов и радостного изнеможения.

Встав на колени, я с головой окунулся в бездну воспоминаний, не зная, сумею ли продолжать жить. Чувствовал, что куда-то стремительно падаю без нее. И если бы был предельно честен с собой, признался бы, что жду некоего побуждающего к жизни знака, слова Изабеллы из-за стены, разделяющей живых и мертвых.

Но не услышал ничего, кроме тишины. Затем медленно проявился звук едущего вдали фургона мороженщика, тенькающего «Гринсливз»,[24] и пролетающего над домом самолета. Внезапно появилось желание все стереть: неотвязный лабиринт Египта, астрариум, бесконечное горе потери.