Джозеф Ле Фаню - Дом у кладбища Страница 42

Выслушав Паддока, Стерк ухмыльнулся и заключил разговор словами:

— Вот что, старина, на этот раз вы дешево отделались — вы и ваш пациент, но на счастливый случай второй раз полагаться не приходится, так что послушайтесь моего совета: вырвите-ка тот листочек из своей… из кулинарной книги вашей бабушки и разожгите им трубку.

Не скажу, что уничижительный тон, каким был помянут его альбом, а затем и семейство, не задел Паддока, — маленький лейтенант никогда не позволял себе ничего подобного по отношению к другим и, соответственно, рассчитывал на их ответное уважение, — однако, зная давно, что Стерк сущая скотина и иначе вести себя не может, Паддок предпочел отдать величественный поклон и перейти в другой угол комнаты, дабы засвидетельствовать свое почтение маленькой миссис Стерк, особе робкой, незлобивой и склонной к нытью. С ней вел оживленную беседу какой-то пожилой бледный джентльмен с высоким лбом и насупленным взглядом. Едва заметив незнакомца, Паддок почуял в нем что-то необычное. При детальном осмотре, однако, ничего примечательного в госте не обнаружилось. Он был одет настолько просто, насколько допускала тогдашняя мода, но все же в его туалете замечалась непринужденность и даже светскость. Парика незнакомец не носил; немного пудры виднелось на волосах и на воротнике кафтана, но голова его и без того сияла совершенной белизной; с боков волосы были подвиты, а сзади собраны в узелок. Когда Паддок приблизился к даме, незнакомец встал и поклонился, и лейтенанту представился случай поближе рассмотреть его большой белый лоб — единственную черту лица, которой гость мог гордиться, — серебряные очки, блестевшие ниже, мелкий крючковатый нос и суровый рот.

— Лицо заурядное, — заметил генерал позже, когда гости разошлись.

— С таким лбом, — решительно возразила мисс Бекки, — лицо не может быть заурядным.

Если бы генерал с сестрой захотели проанализировать свои впечатления, они пришли бы к выводу, что черты лица их гостя, взятые в отдельности, за исключением этой единственной, ничего примечательного в себе не содержали, но все же странная бледность, отпечаток умственного превосходства, сарказма и решительности делали его внешность необычной.

Генерал, исправляя свою оплошность (церемонии знакомства придавалось в те дни немалое значение), выступил вперед, дабы представить гостей друг другу:

— Мистер Дейнджерфилд, разрешите представить вам моего доброго друга и сослуживца, лейтенанта Паддока. Лейтенант Паддок — мистер Дейнджерфилд, мистер Дейнджерфилд — лейтенант Паддок.

И за поклоном следовал поклон, за «покорнейшим» — «всепокорнейший», и каждый был польщен сверх меры. Но вот светский церемониал наконец завершился, и разговор вновь потек своим чередом.

Паддок узнал только, что речь шла о жителях Чейплизода: миссис Стерк рассказывала понемногу о каждом, а мистер Дейнджерфилд — надо отдать ему должное — выслушивал ее со вниманием. Собственно говоря, эту тему миссис Стерк избрала не сама — поток ее красноречия все время искусно направлял собеседник. Не такой человек был мистер Дейнджерфилд, чтобы пускаться на маневр без рекогносцировки, его острый ум никогда не дремал, а брал на заметку все, что могло пригодиться.

И миссис Стерк, к полному своему и собеседника удовлетворению, продолжала неумолчный щебет; так она поступала всегда, если поблизости не было ее супруга и повелителя. Речи миссис Стерк не содержали в себе ни крупицы злобы, однако же бывали переполнены жалобами, благо те или иные поводы для них неизменно находились. Это был неистощимый фонтан безобидных городских сплетен — ни одной скандальной. Будучи незлобивым и, можно сказать, милым маленьким существом, разве что чересчур склонным к меланхолии, миссис Стерк без памяти любила детей, в особенности своих собственных, что обернулось бы для нее бедой, когда бы не умение Стерка внушить трепет всему семейству, а не одной лишь жене; в глазах последней он являлся умнейшим и самым грозным из смертных; если бы кто-нибудь сказал миссис Стерк, что мир не разделяет ее мнения, она была бы крайне удивлена. Что до всего остального, то к своему гардеробу — вполне приличному — миссис Стерк относилась с крайней бережливостью, и служил он ей долгие годы: постельное белье было неизменно хорошо проветрено; горничные то и дело позволяли себе дерзости, а сама миссис Стерк нередко бывала в слезах, однако это не мешало ей содержать кружевное белье мистера Стерка в безупречном порядке.

Миссис Стерк учила детей катехизису, от души любила доктора Уолсингема, а малиновое варенье заготавливала в таких количествах, что из всех чейплизодских дам соперничать с нею в этом отношении могла одна лишь миссис Наттер. Эти во многом схожие натуры разделяла, однако, вражда — впрочем, слово «вражда» предполагает ожесточенность, ни той, ни другой даме не свойственную. Каждая видела в супруге своей соперницы дерзкого злоумышленника; не вполне понимая, что именно он злоумышляет, она знала одно: происки эти направлены против ее собственного, не знающего себе равных, повелителя. Стоило дамам завидеть друг друга, как они мысленно выражали надежду, что небеса защитят праведного и обратят сердца его гонителей или на худой конец разрушат их козни. Едва миссис Стерк (а равно и миссис Наттер) замечала свою соперницу по ту сторону улицы, как в ней пробуждался мрачный дар второго зрения, и в его свете та представала окутанной в грозовую тучу, а вместо трепещущего веера в руках ее оказывался пучок бледных молний.

Когда гости спустились к обеденному столу, галантный капитан Клафф ухитрился устроиться по соседству с тетей Бекки и прибег затем к помощи разнообразных знаков внимания и прочих хитрых приемов, дабы расположить ее к себе, — к примеру, усадил на краешек своего стула, рядом с мисс Ребеккой, ее противного и прожорливого маленького любимца Фэнси. Подобно всем давним жителям Чейплизода, капитан прекрасно знал маленькие слабости своей собеседницы, и потому ему не составило труда повести разговор об интересных ей предметах и в нужном ключе. Результат не замедлил сказаться: еще долго после того вечера тетя Бекки к случайным упоминаниям капитана Клаффа неизменно присовокупляла: «Весьма достойный молодой (!) человек и занимательный собеседник».

Многим из гостей показалось, что обед промелькнул как один восхитительный миг. По обе стороны от Гертруды Чэттесуорт разместились влюбленный Паддок и загадочный большеглазый Мервин. Для пылкого воздыхателя обеденное время летело на розовых крыльях. Маленький Паддок был в ударе, без устали сыпал театральными и прочими занятными байками, чего не могла не оценить соседка, улыбавшаяся ему чаще обычного; и пусть особа куда более могущественная мерила его далеко не столь приветливыми взглядами, у лейтенанта все же голова шла кругом от успеха, и он был счастлив, как принц, и горд, как павлин.