Восставшие из ада - Питер Эткинс Страница 17

- Что тебе снилось? - спросил шепот в моем ухе.

Это привело меня в чувство. Я понятия не имел, как оказался на третьем этаже и почему сплю на голом, пыльном деревянном полу. Я сел, окунувшись в ванну из испарины сна, мой собственный запах нападал и оскорблял мой нос. Дверь была закрыта, а окна закрашены сплошным черным слоем, но все же света было достаточно, чтобы видеть сквозь тени.

Сквозь мрак я видел лишь голые стены и полную пустоту. Тишина, кроме грохочущего моря в моей голове, была полной, и меня окутало одиночество, на которое я раньше считал себя неспособным. Одинокий и крошечный в этом огромном открытом пространстве, я чувствовал сырость, которая, казалось, дышала от стен. Воздух был густым, знойным, близким. И он пульсировал вокруг меня.

Моя кожа покрылась мурашками, и я медленно встал, чувствуя, как чье-то присутствие поднимается вместе со мной. И тут я увидел, что я не один.

В другом конце комнаты стояла фигура, окутанная темнотой, и смотрела на меня: неподвижная, зловещая, угрожающая. Мое сердце бешено колотилось в грудной клетке, и страх - нелогичный, совершенно немотивированный страх - накрыл меня словно одеялом. Я сделал шаг назад... и фигура тоже. Я стоял на месте, и этот насмешливый, мерзкий преследователь тоже, никогда не поворачиваясь ко мне, его глаза прятались в темноте.

- Что тебе нужно? - спросил я. Но оно не отвечало.

Я решительно шагнул к нему, и он сделал то же самое.

Пот, покрывавший мое тело, внезапно высох... но стены в удушающе теплой комнате покрылись собственным потом, нарастающей сыростью.

Приблизившись друг к другу на два шага, фигура продолжала молчать.

- Кто ты? - спросил я, стараясь, чтобы мой голос не сорвался.

Не получив ответа, я сделал еще один шаг вперед, и существо в тени снова приблизилось ко мне. Когда свет, теплое янтарное свечение, которое, казалось, каким-то образом исходило прямо из стен и пола, перешел в полумрак, я увидел все более отчетливо.

Через всю голую комнату стояла еще более голая душа: моя собственная. Одну стену полностью занимало зеркало, потрескавшееся, как дорожная карта, с большими участками отслоившейся серебристой основы. Я поселил страх в собственном сердце. Я подошел к зеркалу и был поражен глубиной бледного испуга, отразившегося на моем собственном лице, когда оно с облегчением уставилось на меня. Я был двумя братьями Маркс, нет, еще более нелепыми, Люси и Харпо, играющими в прятки. Если бы я только мог смеяться.

Мой пульс еще не успел прийти в норму, когда я обернулся к двери и увидел, что комната, в которую я вошел, комната, которая отражалась передо мной в разбитой зеркальной стене, была не такой уж пустой, как я предполагал.

Теперь, заполняя комнату, меня окружали орудия, созданные, казалось, во времена крестовых походов, огромные инструменты, сделанные из темного дерева и тяжелого металла самыми мрачными фантазиями, явно созданные для принуждения, причинения боли, пыток. Но эти были прекрасны в своей порочности: конструкции из огромных цепей, крюков, деревянных стоек, сверкающих металлических лезвий, какого-то вращающегося устройства, которое, как я понял без сомнения, предназначалось для сдирания плоти.

Что это было - квартира или скотобойня?

Плотный, затхлый воздух приобрел знакомый ржавый привкус, который заполнил мой нос и рот: богатый железом запах крови.

И снова этот голос в моем ухе:

- Что тебе снилось?

Я обернулся, но на этот раз я был не один со своим отражением. Скорее, передо мной стояло существо неопределенного пола, затененное ужасающими орудиями пыток. Оно вышло из темноты, чтобы открыться мне, и это был ужас, который я не скоро забуду. На нем были только тугие цепи, которые бессистемно обвивали его бесформенное тело. С цепей свисали ржавые висячие замки, явно не предназначенные для обеспечения целомудрия, поскольку это существо, казалось, было создано для секса. При ближайшем рассмотрении я увидел, что некоторые из них были заперты не только на стальные звенья, но и на складки серой ужасной плоти. Ее руки были обмотаны колючей проволокой, которая вгрызалась в ее анемичную ткань, не пропуская кровь, несмотря на глубину перерезания.

Цепи не давали ее сладострастным, пухлым грудям упасть на пол и скрещивались с ее выпирающим, болтающимся фаллосом в неумолимом металлическом удушении.

Я был отвращен, но не мог отвести взгляд, завороженный этим зрелищем.

Это то, что делает режиссер, не так ли? Это моя работа - не отводить взгляд, находить очарование как в отвратительном, так и в обыденном. Это мое призвание, как и мое стремление смотреть, и особенно не смотреть с опаской. Я оставляю право отворачиваться людям. В отличие от моего разума, мои глаза не знают страха.

По крайней мере, я так думал, пока не увидел его лицо...

Сделав еще один шаг, оно предстало передо мной, осмеливаясь смотреть на него, не впадая в безумие. И я был близок к тому, чтобы потерять смелость, равно как и свой завтрак.

На голове у него были редкие волосы в виде различных локонов, которые пробивались из тленной, умирающей плоти. Лицо было покрыто шрамами и швами, а глаза, Боже мой, глаза, один из которых был морского зеленого цвета, а другой - какого-то грязно-коричневого, казалось, свободно блуждали в несовпадающих глазницах, нижние веки были открыты и имели злобный, влажно-красный цвет. Даже глазные яблоки имели сырые, примитивные ряды швов вокруг сетчатки.

Но хуже всего было то, что служило ртом. Он занимал большую часть лица - длинная вертикальная прорезь, грубо рассекавшая лицо. Если у него и был нос, то он давно исчез, замененный этой зияющей дырой, которая напоминала не что иное, как, ладно, я скажу это, огромную, рыхлую вагину. Ее вертикальные губы были влажными, голодными, ужасными. А по обе стороны, едва скрытые большими половыми губами, располагался ряд зубов: изношенные, круглые, они выглядели не более чем миниатюрными человеческими головами, зажатыми в вечном крике.

Я бежал от этого чудовищного существа, нуждаясь в возможности найти дверь больше, чем в дыхании. Но выхода не было: дверь была безнадежно заперта, как бы я ни бился в нее.

Я повернулся и увидел, что это существо, это чудовище, созданное из секса и насилия, смеется надо мной. Его отвратительные, похожие на большие пальцы соски выгнулись в возбуждении, истекая молоком возбуждения; его ужасный, гнилой член начал подниматься в отталкивающем, желающем извержении.

И, будь я проклят навеки, я не мог отвести взгляд.