Рассказы 3. Степень безумия - Яков Пешин Страница 15

не здесь. Книги давно пресытили, достойных меня развлечений в Москве нет, а за границу выехать у меня уже не получится. Папенька закрыл мне дорогу за бугор после того случая с полячкой. Маменька больше не дает привычные суммы денег, она милостиво оставляет мне совсем малые суммы, только чтобы я не подох с голоду. Но на забавы мне таких денег совсем не хватает.

Родители требуют соответствовать приличиям. Хотят, чтобы я начал работать у отца, перестал шляться по кабакам, женился на дочке одного из партнеров, внуков подарил, в конце концов, а я птица вольная, для строгой жизни совсем не приспособленная. У меня душа истинного творца, в ней нет места обязанностям и тревогам. Пусть поэзию мою уже давно в журналах не печатают, а прозу хают на чем свет стоит, но я все же свое место в жизни знаю. Я творец, я писатель, кто бы что ни говорил, я буду продолжать писать, ведь ничто другое меня в этой жизни не интересует. Жаль только, родственнички иного мнения. Они считают, что я позорю весь род и занимаюсь бесполезным делом. Пару раз на месяце приезжает либо мать, либо отец и начинает сношать мне мозги. Они грозятся вернуть меня в армию, думая, что служба сможет меня «отрезвить», призывают чаще выходить в свет и общаться с людьми или причитают, что им, видите ли, надоело меня кормить. Как правило, подобные разговоры ни к чему не приводят, каждый остается при своем мнении, а моя жизнь на несколько сотен рублей в месяц продолжается.

В такие похожие друг на друга дни так и хочется чего-нибудь нового, хочется настоящего действа, может быть даже ощутить какой-нибудь остроты. Но ограниченному законом и средствами, мне оставалось лишь обходиться традиционным досугом.

Так одним холодным вечером я решил зайти в свой излюбленный «Яр».

9

Путь был неблизким, но я решил сэкономить и не стал нанимать экипаж, о чем потом очень пожалел. Пока добирался, и грязью из-под колес обдать успели, и попрошайки нищие за рукав схватили, так что в ресторан я зашел уже совсем без приятного настроя.

Зал, как всегда, был полон, но, немного порыскав, я все же нашел свободный стол в отдалении. На сцене дергал струны какой-то цыган, пьяный толстопуз донимал усатого официанта, из-за дверей кухни донесся звон разбитой посуды – в «Яре» начинался еще один обычный вечер. Я подозвал человека, заказал у него бутылочку «Шустова» и закуски.

Невольно глазея по сторонам, заметил, как за столом, смеясь и перешептываясь, сидела компания молодых барышень. Рядом с ними стоял какой-то смуглый басурманин, уж не знаю, горец ли или тюрок, я их, признаюсь, в упор не разберу.

Весь из себя красивый, ухоженный, патлы прилизаны, борода аккуратная, на цепочке висят часы от Буре, на ногах туфли от Скороходько, а сам ерничает, кривляется перед ними, кланяется, как какой-то клоун. Он им что-то говорит, улыбается, а девоньки умиляются и так радостно, так искренне, чуть ли не в ладоши бьют, как дети малые. Странная картина.

С минуту думаю, кем вообще может быть такой человек и чем вызвано такое поведение. Потом вижу заказанную бутылку коньяка, и нужда в ответах отпадает сама собой.

Цыгана на сцене под аплодисменты сменили два тощих певца, я начинаю выпивать и невольно слушать, как те двое с фальшей рвут глотки.

Бутылка постепенно пустеет, голова начинает немного кружиться, в груди теплеет, желудок намекает, что пора бы сбавить обороты и растянуть оставшийся алкоголь. Но чувства радости или хотя бы малой толики удовлетворения я все не достигал.

Вдруг понимаю, что кто-то уже долго стоит у меня за спиной. Коньяк притупил мои чувства, поздно заметив это, я обернулся и увидел перед собой все того же смуглеца. Улыбаясь, держа руки за спиной, он скромно кивнул мне и попросил прощения за то, что отвлекает меня от «культурного времяпровождения».

Он представился Вальдемаром Байнуровым и заявил, что является давним почитателем моего творчества. Он узнал меня по портрету в позапрошлом, майском выпуске литературного журнала и не мог устоять перед соблазном познакомиться со мной лично.

В любой другой день я бы погнал прочь такого странного индивида, однако то ли хмель, то ли его лесть все же растопили мое сердце. Я разрешил ему сесть за стол, тот расцепил руки, придвинул стул и положил перед собой большую записную книгу, которую доселе прятал за спиной.

Так со скуки я обрек себя на его болтовню. Смугляш тотчас принялся балаболить без умолку, будто бы знал меня многие годы. За первые минуты знакомства он успел рассказать о своем прадеде – крепостном, выкупившем свободу, об отце, что непосильным трудом подарил ему лучшую жизнь, о себе, открывшем свою маленькую лавку в центре города. Он долго хвастался ассортиментом антиквариата, оккультных талисманов и просто необычных безделушек со всего света.

Совершенно не боясь порицания или насмешек, этот наивный простак был готов к любым откровениям, и, казалось, его совсем не смущало мое молчание. Затем он стал рассказывать, как любит показывать фокусы взрослым и детям, коими он, собственно, и веселил девушек из-за стола напротив.

Бутылка тем временем продолжала стремительно пустеть, причем лишь по моей инициативе. На предложения выпить мой собеседник всякий раз отвечал отказом. Из его рта лился поток старых анекдотов и каких-то нелепых историй из жизни, которые, судя по всему, должны были вызвать на моем лице улыбку. Если таким образом он пытался добиться моего расположения, то это был не лучший способ.

В один момент, увидев, что я уже достаточно пьян, он наконец осмелился на то, ради чего и подошел ко мне. Он достал из кармана бронзовую ручку, положил ее на записную книгу и пододвинул ко мне. Я уже было подумал, что он попросит меня оставить подпись, что он, скорее всего, начнет мучить меня расспросами о будущих рассказах, однако оказалось, ему было чем меня удивить. Пожелав мне творческих успехов, он преподнес их как подарок, уверяя, что вложил в эти вещи душу и любовь, попросив обязательно написать туда все, что только я захочу.

Если бронзовая увесистая ручка была еще хороша, то вот книга выглядела весьма отталкивающе. Черный кожаный переплет давно пожух и покрылся трещинами, а страницы имели желтый цвет и вмятины, подобно бумаге дешевой газетенки. Честное слово, не притронулся бы к такой погани даже в самом пьяном бреду, но стоило мне взглянуть ему в глаза, как моя голова потяжелела, а руки отказались шевелиться. Не знаю, что это была за басурманская магия,