Восставшие из ада - Питер Эткинс Страница 14

Каждый незнакомец, попадавшийся ему в эти уединенные минуты, изливал темные грехи своей души. Они жаждали освободиться от своей вины, не встречаясь с правосудием, - это было ясно по их голодным лицам. Аркадий видел, как с их плеч снималась тяжесть, когда он внимал их словам. Когда он уходил, они всегда улыбались, как и Иван у реки. Аркадий не обижался на их счастливые лица. На третий раз он уже знал, чем закончится следующий день. Инфаркт, неудачное падение, внезапная оспа.

Он прислушивался к медленному звону церковного колокола, прежде чем достать из-под кровати коробку с плитками. С каждой смертью оживал новый кусочек, прожилки узора становились кровавыми. Аркадий не испытывал никакого сожаления по поводу их смерти, но его душа испытывала тихое волнение, которое он не мог отрицать каждый раз, когда дрожащие руки показывали изменения в головоломке. Когда она будет завершена, тогда и он сам станет таким же. К четырнадцати годам в пазле осталась только одна темная плитка. Когда той зимой за окном падали первые хрустящие листья снега, он впервые в жизни почувствовал проблеск теплой надежды. Завершенный узор освободит его от этого полусуществования. Он был уверен в этом.

Когда наступило лето, стало очевидно, что пора менять порядок жизни в пекарне. Жизнерадостные пятилетние двойняшки Саша и Елена становились слишком большими, чтобы спать в одной комнате с родителями, а в животе жены пекаря уже рос новый братик или сестричка. В доме, расположенном в задней части магазина, было слишком тесно, и вдова решила исправить ситуацию.

- Я нашла для тебя, Аркадий, новое место.

Она улыбалась. За эти годы она по-своему полюбила мальчика, он был хорошим работником и никогда не доставлял ей хлопот. Эти перемены пойдут ему на пользу. Это принесет ему некоторую уверенность. Мальчик поднял на нее пустые глаза.

- Ты будешь работать на боярина. Ты будешь жить в стенах замка в качестве слуги. - Она сделала паузу. - Я думаю, что такому молодому человеку, как ты, там будет хорошо.

Аркадий понял, что она имела в виду. Боярин мог считаться справедливым правителем, если говорить о налогах и сборах, но с высоких стен, окружавших его замок, жилых домов и торговцев, просачивались рассказы о чрезмерном разврате и наслаждении самыми смертными грехами их хозяина, его рыцарей и духовенства. Тех, кого ловили за распространением этих историй, часто вешали на крестах за стенами замка, и их избитые тела становились податливыми для стервятников, которые кружили и жадно клевали, вырывая куски плоти из еще живых жертв.

Дурно отзываться о боярине было преступлением, и хотя за доверие к боярину полагалась большая награда, риск обвинения в злонамеренной сплетне был велик. В конце концов, это был легкий способ устранить конкурента. Не имея языка, Аркадий никогда не смог бы пойти на такое преступление. Старая бабка, прожившая достаточно долго, чтобы разбираться в людях, знала, что и своей уступчивостью, и своей молчаливостью Аркадий не мог не понравиться боярину, и, возможно, когда-нибудь он сочтет нужным вознаградить старуху и ее семью за этот дар. Надеяться на это было не так уж и сложно.

Боярские люди пришли на следующий день, и Аркадий ушел, аккуратно спрятав головоломку в карман куртки. Он не оглядывался на деревню, лошадь под ним уверенно несла его несколько верст в гору к высоким крепостным стенам. И только когда ворота тяжело закрылись за ним, он вспомнил о перешептываниях о гибели своей матери в этих самых краях и от рук своего нового нанимателя. Аркадий не испытывал никаких чувств. От матери не осталось даже воспоминания о запахе, и, как уже не раз бывало, он задавался вопросом, не унес ли волк, лишивший его языка, вместе с ним сердце или, может быть, какую-то частицу души.

Чем больше он наблюдал за тем, как люди в окружающем его мире разыгрывают свои маленькие истории, тем меньше он чувствовал себя частью этого мира. В тех девяти случаях, когда люди делились с ним самыми мрачными тайнами своих грехов, он был просто озадачен гаммой эмоций, которые они испытывали: страстью, похотью, жадностью и тяжелым грузом вины. Он не испытывал ничего, кроме легкого любопытства. И только когда он прикладывал кость к кости и наблюдал, как складывается пазл, он чувствовал что-то.

Аркадий освоился в замке, и летние месяцы прошли незаметно. С наступлением среднего возраста боярин растолстел и обрюзг, но по мере деградации организма его желания только возрастали, словно, подпитывая их, он мог как-то отсрочить свою неизбежную кончину. Среди его свиты было немало тех, кто с удовольствием поощрял его удовольствия, чтобы удовлетворить свои собственные. Крики доносились из подземелий, где придумывались новые пытки для местных воров и мелких преступников.

По спальням замка бродили обнаженные молодые женщины, а иногда и постарше, которых привозили из окрестных городов и деревень, одурманивая спиртом и травяными настойками, приготовленными боярскими аптекарями. Если им везло, то стоны наслаждения не переходили в крики боли. Для остальных, как только они затихали с облегчением и смертью завершали свои испытания, Аркадий всегда находился рядом с ведром и жесткой деревянной щеткой, чтобы очистить полы от теплой крови, а затем наполнить ванны сладко пахнущей водой для купания витязей и их предводителя.

Боярин научился ценить своего молчаливого слугу, и Аркадий быстро стал для него бесценным. Аркадий убирал за ним все лишнее, не поднимая бровей и не расширяя зрачков при виде открывавшихся перед ним достопримечательностей. Боярин всегда внимательно следил за подобной реакцией всех своих людей и обнаружил, что даже среди тех, кто разделял его восторги, изредка проскальзывала мелкая дрожь или вздрагивание от шока при виде тех или иных физических экспериментов, которые проводил боярин. Он уже настолько привык к этому, что равнодушие Аркадия было для него как успокаивающий бальзам. Ему не нужно было гадать, о чем думает Аркадий, потому что у него было любопытное ощущение, что Аркадий вообще не тратит времени на размышления о необычных привычках боярина, а в сочетании с неумением мальчика говорить это делало его абсолютно надежным.

Вскоре Аркадий был переведен в небольшую спальню, примыкавшую к боярской через незаметную дверь в богатых деревянных панелях. Это было гораздо лучше, чем его крохотная комнатка в задней части пекарни, но роскошно сшитые шелковые покрывала и пылающий в решетке огонь не произвели на Аркадия никакого впечатления. Огонь не сильно отличался от тепла хлебных печей, а кровать была просто кроватью. В этом была своя правда. Иногда, доставая из-под мягкой подушки коробку с пазлами