Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор Страница 77

— Я вернусь, — пообещал он ей.

Мама не стала смотреть, как «роллс-ройс» уезжает. Бормоча что-то о том, что собирается сделать и сказать, она погнала Папу по ступенькам на крыльцо и в дверь.

Здесь будет наиболее гуманным оставить их, не описывая дальнейшие унижения, которые он пережил в течение всего вечера, ибо даже Густав-Адольф, войдя после того как Папа переоделся в более приличный халат и пижаму, посмотрел на него с отвращением.

— Что за чертовщина? — спросил он на кошачьем. — Как ты вернулся?

Но всё, что Папа Шиммельхорн услышал, было, разумеется «Мррр-оу».

Густав-Адольф осмотрел его и мяукнул снова, на этот раз более красноречиво.

— Вернулся в своё глупое естество, — сказал он, — и выглядишь ещё хуже, чем когда был лягушкой. Чёрт возьми! Может быть, надо было сожрать тебя, пока была возможность!

Затем, подняв хвост, он удалился из комнаты и целых два дня даже не снисходил до нежностей со своим старым приятелем.

В ту ночь Папа Шиммельхорн оказался сослан в чулан, который некогда был комнатой горничной, и когда, около одиннадцати часов, Малыш Антон заботливо принёс ему остатки трапезы из китайского ресторана, он был почти до слёз благодарен. Задолго до этого он смутно понял, что ужасно голоден, и в ходе своих мучений, к своему собственному огорчению и сильному раздражению Мамы, рассеянно попытался поймать несколько мух.

Малыш Антон накормил его запоздалым ужином, утешительно похлопал по плечу и вышел на цыпочках. Вскоре Папа Шиммельхорн уснул и ему снились смутные сны о прудах с лягушками, миллионах икринок, короле Швеции (что вручает Нобелевские премии), и Морве Полдракон, которая сидела рядом и квакала на него.

В течение следующих двух дней (если не считать серии резких лекций от супруги о том, каким нечестивым он был и как он рассчитывает попасть в рай, когда умрёт?) Папа оставался в изоляции. Он знал, что Людезинги, Хундхаммеры и миссис Лаубеншнайдер приходили засвидетельствовать своё почтение, но только Малыш Антон время от времени прокрадывался к нему, чтобы подбодрить. Каждым вечером после того как Мама обеспечивала его невнятным ужином по рецептам из телевизора, Малыш Антон водил её в шикарный ресторан и делал всё возможное, чтобы немного смягчить двоюродную бабушку.

На третий день она дозволила мужу вернуться в его подвальное убежище, где к нему наконец присоединился Густав-Адольф; и хотя Папа всё ещё был сильно потрясён пережитым опытом и его последствиями, он начал чувствовать, что со временем всё, возможно, вернётся на круги своя. Но в тот же день, когда Малыш Антон деликатно затронул тему лауреатов Нобелевской премии и планируемого открытия банка спермы, он отреагировал весьма бурно.

— Никогда! — воскликнул он. — Фсё сам? Найн! Ты не понимаешь! Малыш Антон, пока йа был лягушкой — ты не мошешь себе предстафить! — фсё фремя сам, оплодотфоряю икру! Ух! Йа фозфращаю дер деньги Пенг-Плантагенета... — Он подошёл к «Стэнли» и извлёк из него пятнадцать тысяч. — Фсё здесь, разфе что кроме пяти тысяч, которые йа подарил маленькой Морве.

— Не беспокойся об этом, дорогой двоюродный дедушка, — великодушно сказал Малыш Антон. — Мы можем себе это позволить. Но скажи мне — эта девушка действительно превратила тебя в лягушку?

— Ты никому не скашешь?

Малыш Антон пообещал.

И Папа Шиммельхорн выдал ему подробный отчёт о своих приключениях и переживаниях в лягушачьем пруду, после чего Малыш Антон понял, что любые планы на прибыльный банк спермы Шиммельхорна придётся отложить, по крайней мере, на ближайшее будущее.

Так он ему и сказал.

— Но, — добавил он, — жаль, что ты хочешь держать всё это в секрете. В самом деле, некоторые таблоиды заплатили бы тебе бешеные деньги за твои мемуары, не говоря уже о правах на видео.

В ту ночь он снова повёл Маму на ужин, где отметил, что она частично смягчилась, и сказал ей, что на следующий день ему придётся попрощаться и вернуться в Гонконг.

После его отъезда, получив торжественное обещание, что он будет вести себя хорошо, она позволила Папе Шиммельхорну поужинать с ней наверху, а на следующий день, сочтя его в достаточной степени усмирённым, сообщила, что уезжает на весь уик-энд, навестить миссис Лаубеншнайдер в Пенсильвании, и приказала ему оставаться в безопасности в своём подвале. Он целомудренно поцеловал её на прощание, когда за ней приехало такси.

Преисполненный добрых намерений, он поклялся занять себя конструктивными делами посреди натасканного в подвал крайне нужного хлама и прочего беспорядка в виде своих часов с кукушкой и самодельных садовых инструментов.

— Йа, Густав-Адольф, — заявил он, — йа буду хорошим. Изобрету что-то чудесное, чтобы Мама сказала, какой я вумный. Йа стану фести себя ф соотфетствии со сфоим фозрастом и постараюсь не думать о милых кисках.

— Ну да, когда свиньи летать начнут! — проворчал Густав-Адольф.

Раздался резкий стук в дверь гаража.

— Ну, — воскликнул Папа Шиммельхорн, — неушто Малыш Антон фернулся так скоро?

Он подошёл и открыл дверь. Это был не Малыш Антон. Это был юный Чонси.

— Привет, Пап, — сказал он, протягивая надушённый конверт. — У меня для тебя записка. Он непристойно подмигнул. — Это от той странной цыпочки, по которой ты сох.

— Тебе должно быть стыдно, Чонси, — тоном праведника сказал Папа Шиммельхорн. Он заметил, что его сердце затрепетало, когда взял конверт. — Фот пять доллароф. Ты федь никому не скашешь, найн?

— Честное скаутское, — пообещал Чонси.

Дорогой мистер Шиммельхорн. (прочёл он)

Мне нужно сделать ужасное признание, и я должна попросить Вас потерпеть меня, пока я его делаю. Я была и остаюсь сурово и болезненно наказанной за то, что сделала с Вами. Другие ведьмы из моего ковена, и даже моя дорогая бабушка, у которой я научилась нашему ремеслу, указали мне на ошибку моего поведения и эгоизм и беспечность в моём обращении с Вами. Но всё, что они говорили и делали, ничто по сравнению с тем, через что меня заставляет пройти моя собственная совесть.

Пожалуйста, мистер Шиммельхорн — пожалуйста, Папа, — тот факт, что я доверяю Вам это признание, что я доверяю Вам уничтожить его, как только Вы его прочтёте, будет свидетельствовать о моей искренности. Пожалуйста, позвоните мне и скажите, что у меня будет шанс загладить свою вину.

С любовью, Морва Полдракон.

Папа Шиммельхорн прочитал его один раз, потом второй. Затем он прочёл это